Загадка Н.Ф.И. и другие тайны русской литературы

Наконец, когда работа была закончена и я, стуча зубами от усталости и волнения, зябко потирал руки, Бурцева спросила меня:

– Сколько вы насчитали?

Я отвечал:

– Здесь тысяча пятьсот восемь различных писем и рукописей.

– Да. Я тоже считала, и у меня получилось даже как будто немного меньше. Не откажите, – попросила она, – сообщить ваше мнение о коллекции моего отца, с которой вы познакомились, и охарактеризовать наиболее интересные вещи.

Я начал перечислять имена, называть особо замечательные автографы.

– Вас не затруднит сказать, чего здесь не хватает, по-вашему? – спросила Бурцева, когда я умолк. – Какие имена не встречаются в этой коллекции вовсе? Не возникает ли у вас ощущения пробелов?

Только долгое время спустя я понял, что беспокоило Бурцеву и почему мне был задан этот вопрос, ответить на который не так-то легко. Известно: труднее всего сказать, чего нет!..

– Здесь нет… м-м… сразу не сообразить как-то… автографов… Пестеля, Грибоедова… в копии представлен Рылеев… Кого еще нет?.. Стасова нет… Короленко… Из тех, что лежат возле зеркала, – тут у меня полководцы, – Кутузова и Багратиона. Да, вспомнил! Нет Глинки, Мусоргского, Бородина… А главное, Пушкина нет, к сожалению!

– Пушкин есть. Он у меня отложен!

С этими словами Ольга Александровна вынула из книги маленькую записочку на французском языке, адресованную Катенину, с просьбой одолжить денег. Две строчки.

– Вот. Дата «1-е апреля». И подпись «Pouchkin».

Тут мы подошли к самому трудному.

Самое трудное

– Если бы я решила уступить этот автограф архиву, – спросила Бурцева, обдумывая и осторожно взвешивая каждое слово, – в какой, по-вашему, сумме могла бы выразиться подобная передача?

Я не менее осторожно ответил:

– Это вам точно скажет закупочная комиссия при Литературном архиве.

– Нет! – мягко произнесла Бурцева. – Мне хочется услышать от вас хотя бы приблизительную оценку.

– Если это действительно окажется Пушкин (говорить надо было ответственно и по-деловому)…если это окажется Пушкин, то за это могут заплатить, – стал я размышлять вслух, – чтобы не соврать вам… что-нибудь порядка… рублей, я думаю, пятисот…

– Неужели?

– Конечно, порядка пятисот… Ну, может быть, несколько меньше…

– Автографы Пушкина – величайшая редкость, – сказала Бурцева озабоченно. – Мой отец был крупным специалистом и знал цену таким вещам… Он очень дорожил этим автографом. Поэтому я думаю, что вы ошибаетесь. И как-то, простите, удивлена словами: «если это окажется Пушкин…» Вы, вероятно, уже убедились, что в коллекции, над которой я предоставила вам возможность трудиться, собраны только подлинные автографы. А вы – эксперт государственного архива – начинаете выражать сомнения. Если бы я не была в вас уверена, я могла бы подумать, что вы просто решили ввести меня в заблуждение… И вообще, я не совсем понимаю: если Пушкин идет за пятьсот, то в какой же цене остальные автографы? Лермонтов, скажем? Двести? Или, может быть, сто?

– Не менее тысячи.

– Это что? Ваше пристрастие? – Ольга Александровна говорит иронически. – Или другие тоже посмотрят так?

Ну конечно, не надо ей объяснять… Она и сама понимает, что содержательное письмо Лермонтова, заключающее в себе новые факты, ценнее незначительной записочки Пушкина. Но… Впрочем, она хотела бы прежде всего выслушать мое мнение о каждой рукописи отдельно.

Дело сложное!

Передо мной лежали документы, научное значение которых одному человеку известно быть не могло. Разве я специалист по военной истории? Или, даже и зная литературу, мог ли на память сказать, какие письма Чехова опубликованы полностью, какие с купюрами?

Перед отъездом в Актюбинск я, разумеется, спрашивал в архиве, во сколько оценивать автографы Гоголя, Тургенева, Достоевского, Чайковского, Чехова – те, о существовании которых в коллекции Бурцева знал. Но разве мог я предвидеть, что нападу на такую пропасть бумаг!

Приходилось цены определять приблизительно: «от» – «до». «От» иной раз казались Ольге Александровне маловаты. «До» беспокоили меня. Назову, а сам сомневаюсь: что скажут в Москве? «Наобещал! Увлекся! Завысил!..»

Впрочем, Ольга Александровна и здесь проявляла сдержанность, разговаривала любезно и просто, сомнения выражала в вопросительной форме, удивленно приподняв брови. Если я начинал убеждать ее, что больше никак не дадут, отвечала, подумав:

– Вам виднее.

– Очевидно, нам будет удобнее разговаривать, – сказала она наконец, – если вы предварительно составите опись. И лучше бы в двух экземплярах. Один возьмете с собой. Другой останется у меня. На случай возможных недоразумений.

Это был дельный совет.

В тот же час я принялся за работу.

Нотариальная доверенность

Склонив голову несколько набок, как Чичиков, сгибаясь, прищуриваясь и подмигивая себе самому, словно Акакий Акакиевич, трудился я над составлением первого каталога коллекции, отмечая, где копия, где автограф, а если письмо, то от кого и кому, дату, число страниц.

Время быстро пошло. Москва стала окутываться для меня туманом воспоминаний.