Загадка Н.Ф.И. и другие тайны русской литературы

Но тут пассажир, стоящий в лютую стужу возле ступенек без шапки и в кителе, сгорбившись и запустив руку в карманы штанов до самых локтей, – пассажир, дрожащий и посиневший, однако верный своей привычке выходить из вагона в чем есть, – вступил в разговор.

Люблю пассажира-общественника – любознательного, дельного, справедливого: пассажира, который первым соскакивает на платформу и последним входит в вагон уже на ходу; который знает всегда, какая впереди станция, который охотно укажет вам на новый завод в степи, обратит внимание на новую марку машин, мелькающих под брезентом на открытых движущихся платформах… Он же первый в вагоне шутник, балагур и рассказчик. И все-то знают его, все на него смотрят с улыбкой, беспокоятся – не остался ли? А он тут как тут, душа-человек, любимец всего вагона! На коротких дистанциях такому пассажиру не развернуться. И потому встречается он в поездах только дальнего следования.

– Как же в другой, когда в наш вагон? – наставительно обратился он к проводнице. – Давай этих двоих посадим! Тем более что один пассажир— девушка! Передайте сюда чемоданчик – вот тот, здоровый!

И, схватив заветный – с коллекцией, поставил его на площадку.

Я сделал попытку вернуть чемодан на платформу:

– Не надо, скоро алма-атинский проходит…

– Не трогай, хозяин, – пригрозил коченеющий. – Девушка, подымайтесь!

Рина взбежала.

– Равняйся на лучших! – И он подпихнул меня на ступеньку.

Подножка поплыла, заскользили колеса… Он некоторое время шел рядом с вагоном, стуча зубами, потом ввинтился на поручне и, вступив на площадку, назвался Павлом Василичем. В вагоне быстро обнаружил резервы площади. Рине уступил вторую полку, сам полез на багажную. А я уселся на краешке скамьи у прохода и стал пасти чемоданы.

Не часто случается, чтобы рукописи великих людей, да еще в несметном количестве, транспортировались в таких неподходящих условиях! Подумать! Чуть не на цыпочках входите вы в помещение архива, шепотом просите выдать для изучения рукопись. Чуть не на цыпочках вам выносят ее – «единицу хранения» – в папке, с инвентарным номером, переложенную тонкой бумагой. Расписавшись в ее получении, затаив дыхание, вы не берете ее, а касаетесь. Пальцы ваши становятся перстами – сухими и легкими. Пролистав со всеми предосторожностями, вы наконец сдаете ее. И понесли ее бережно снова в хранилище, которое в шесть часов вечера запрут, запломбируют и опечатают, придавив сургучом суровую нитку.

Какие там нитки и сургучи! Я поставил бурцевский чемодан на попа в проходе между скамейками, ел на нем суп, пил на нем чай да еще приговаривал:

– Ноги затекли из-за этого проклятого чемодана! Хоть бы его украли!

Мне казалось, что пренебрежение к нему – лучший способ предохранить его от случайностей, рассказами о которых то и дело угощал меня Павел.

– Вот недавно, – начинал он, свешиваясь с верхней полки, – у одного чемодан обменяли. Ночью подъезжают к Свердловску – сосед схватился: «Мне выходить!» Пошел – с чужим чемоданом. А свой – перепутал – оставил. Тот глядит утром: «Не мой!» Открыли – там коробки круглые, с кинокартиной, исключительной ценности. А у него что было? Курица, вещи – это неважно! А главное, диссертация! «Четыре года работал над ней. Всё, говорит, мне дальше незачем ехать. В Казани схожу, еду обратно, я этого раззяву найду!» А начальник поезда: «Не советую. Вы его потеряете хуже. А так вас в Москве встречать будут. Ему тоже от вашей диссертации радости мало». И что же вы думаете? Прибывает поезд в Москву – подходят: «Не вы кандидатскую пишете?»

Наслушаюсь я этих рассказов – гляжу… Нет, бурцевские богатства на месте!

Конец бюджетного года

Так, обмениваясь разными «случаями», доехали мы до Москвы, а там и до дома. Звоним. Открывают:

– Наконец-то! Что ты так задержался?

Я радостно:

– Познакомьтесь: это Рина – дочь Ольги Александровны Бурцевой. Она будет теперь жить у нас.

– Так ведь ты же ездил за рукописями?!

– И рукописи привез!

– Ну, молодец! Поздравляю! Здравствуйте! Как ваше отчество?

Передислоцировались. Устроили Рину. После этого я сел разбирать неразборчивое, читать недочитанное. Замелькали короткие серые дни – декабрь, конец года.

Наконец изучение закончилось, и поехали мы с Риной в Литературный архив – повезли знаменитый чемодан на такси.

Если даже предварительный список, сообщенный доктором Воскресенским, список глухой и неполный, и тот произвел в архиве, как говорилось, впечатление неслыханное, то появление чемодана следовало отнести к чрезвычайным событиям. Я поднял крышку… Это сопровождалось покорными просьбами не тянуть; достал первые листки – послышались разные «Ух, ты!..», «Скажите…», «Шибко!», «Да-а…», «Съездил!..» и прочие глаголы, частицы и междометия, которые куда лучше пространных речей выражают настроения восклицателей.

Я стал метать на столы автографы самые редкие, называть самые звучные из самых знаменитых фамилий… Исторглись возгласы одобрения, вопросы:

– Это что же? Полная бурцевская коллекция?

– Полная, – горделиво отвечал я. – Вся. До последней бумажки.

Сперва коллекцию смотрел начальник архива. Потом – его заместитель.