Загадка Н.Ф.И. и другие тайны русской литературы

Потом – начальник начальника. Затем – эксперт по оценке. После него – другой. Наконец они оба вместе. После этого стала известна предварительная оценка, которая выражалась в сумме, заключавшей четыре ноля, а впереди цифру, среднюю между девяткой и единицей. После этого собрали Научный совет. И тут каждый начал интересоваться не только тем, что составляет его специальность и предмет его изучения, но и решительно всем. Так, знаменитый наш пианист профессор А. Б. Гольденвейзер просматривал письма Льва Николаевича Толстого, которого близко знал, и в то же время держал руку на письмах Рахманинова – с ним он вместе учился. Профессор Иван Никанорович Розанов, собравший в своей библиотеке восемь тысяч стихотворных сборников, и тут прежде всего стал интересоваться стихами. И решительно все – музыканты, историки, архивисты – подтверждали ценность коллекции, отдавая должное опыту Бурцева. Только в одном автографе Бурцев ошибся: все подлинно в автографе Пушкина— и бумага, и дата, и подпись «Pouchkin». Только Пушкин не тот. Не Александр Сергеевич, а брат его – Лев. Необычайно похожий почерк.

Плохо было, однако, то, что, пока шли ознакомления и обсуждения, оценки, переоценки, бюджетный год подошел к концу. И средства, отпущенные на покупку коллекции, срезали.

Тогда мне сказали:

– Поскольку дочь Бурцевой гостит у вас, передайте ей, что оформление задерживается и что оплатить покупку мы сможем только в новом году, после того как нам утвердят смету. А пока пусть едет в Актюбинск. Мы ее вызовем. Это будет в марте или апреле.

Я приехал домой и сказал:

– Покупка несколько задержалась, Рина, поэтому пока поезжайте в Актюбинск. Они вас вызовут. Это будет… в январе или в феврале.

Даже и сейчас, по прошествии долгого времени, без всякого удовольствия вспоминаются дни, когда я ходил виноватый в том, что не заплатили, испуганный, что не скоро заплатят. Со дня приезда в Москву прошли две недели, и три… Рина скучала, ходила в кино, беспокоилась о ребенке и о коллекции, напоминала мои обещания: «Двадцать третьего будете дома». Из Актюбинска шли телеграммы.

Все это было невесело!

Неожиданный поворот событий

Прошло несколько дней. В ЦГАЛИ опять многолюдно. В вестибюле докуривают, обмениваются рукопожатиями, вежливо уступают – кому первому войти в двери зала. В зале расспросы, приветы, шутки, тут же, на ходу, обсуждение важных дел:

– …на конференцию в Харьков…

– …ставьте вопрос – мы поддержим.

– …продавалась в Академкниге…

– …почерк очень сомнительный…

– …такие уже не носят…

Звонок. Начальник архива, упираясь ладонями в стол, объявляет:

– На повестке – отчет отдела комплектования о поступлениях последнего времени. Докладчик – товарищ Красовский. Юрий Алексанч, прошу…

К трибуне быстро и бодро идет, приосанившись, средних лет человек с внешностью декабриста: серьезное, благодушное выражение лица, бачки, в черной оправе очки.

Говорит интересно и обстоятельно, перечисляет новые рукописи, часть которых в научный оборот или входит, или уже вошла. Но о бурцевских материалах – ни слова.

Наклоняюсь к уху начальника:

– Почему он про бурцевские не говорит?

– Да за них еще не заплачено…

– А вы что, хотите от них отказаться?

– Ни в коем случае! Какой может быть разговор!

– Тогда я скажу о них.

– Дело ваше… Может быть, в следующий раз, когда все будет оформлено?

Но какое отношение имеет бухгалтерский документ к самому факту архивной находки? И когда начинается обсуждение доклада, беру слово и объявляю о том, что обнаружилось в актюбинском чемодане.

Не успел кончить – из зала идут записки; поднимается Василий Александрович Киселев – профессор, музыковед, один из деятельнейших работников Музея музыкальной культуры.

– Простите, – обращается он ко мне, – кому адресованы письма Чайковского, обнаруженные в этой коллекции?

– Два из них, – отвечаю, – обращены к какому-то Павлу Леонтьевичу и относятся к 1892 году, другие…

– Спасибо! А письма композитора Львова?

– Письма Львова, мне помнится, адресованы певице Бартеневой.

– О, это важные сведения! Вам, вероятно, будет интересно узнать, что в Астраханской картинной галерее имеются письма Чайковского к тому же Павлу Леонтьевичу (фамилия его Петерсон), а также неизвестные письма Михаила Ивановича Глинки, и – что в данном случае важно! – к той же певице Бартеневой. Очевидно, актюбинские и астраханские материалы как-то связаны между собой! Мне кажется, вам следует это проверить.

– Простите— спрашиваю в свою очередь я, – а как они попали в Астраханскую галерею, письма, о которых вы говорите?

– Мне объясняли, – отвечает Киселев, – только я уже точно не помню. По-моему, в Астрахани умер какой-то старик, родственники его не то погибли во время войны, не то куда-то уехали – словом, это поступило в Астраханский музей в военное время и куплено чуть ли не на базаре.

Корзина, о которой не говорили

Кончилось заседание. Приезжаю домой. Дверь открывает Рина. Кутается в оренбургский платок, угасающим от долгого ожидания голосом спрашивает:

– По нашему делу ничего нового нет?

– Есть, – говорю. – С вашей помощью попал сегодня в очень неловкое положение.