Загон

Профессор – тогда еще «академик» – разумеется, затребовал повторный тест. И получил то же самое. И в придачу – вторую карту, пошире, похожую на обычную кредитку. Только это была не кредитка, а лимитная карта, на которую каждый месяц и каждый квартал поступает социальное пособие. Со времени окончания университета государство впервые что-то предлагало Никите Николаевичу бесплатно. Но это его совсем не радовало. Впрочем, и не огорчало – тогда, два года назад.

Он долго не мог избавиться от мысли, что его разыграли, – умело и весьма жестоко. Грешил и на коллег-преподавателей, и на студентов. Долго – это потому, что попал в пробку на старой развязке. Долго – пока не пришел к себе на кафедру. Там – опять же, формальность! – нужно было предъявить карту.

Он предъявил. И с ним даже не стали разговаривать.

У Никиты Николаевича ничего не отняли, но в центре с картой чера он мог устроиться лишь консьержем или дворником. Работай он хоть круглые сутки, зарплаты не хватило бы и на половину текущих расходов. Он предпочел не работать вообще.

Это была стандартная ошибка всех опустившихся: ждать и надеяться на лучшее. Он мог бы продать квартиру, машину и кое-что еще, потом перебраться в какой-нибудь блок и преспокойно доживать – почитывая книжечки и внушая себе, что находится в неком сказочном путешествии.

Однако Никита Николаевич ждал и надеялся. Он искренне верил, что в следующем месяце все образуется, встанет на место, и тогда он о-го-го как отомстит!.. Кому?.. К концу месяца уже нашлось, кому.

Через тридцать дней у него были те же сто сорок баллов. Никита Николаевич погоревал и настроился на новое ожидание.

Поскольку на прежней должности он получал немало, привычка к экономии появилась слишком поздно – как раз к тому моменту, когда из банка прислали напоминание о том, что он просрочил очередной платеж по процентам. Телемонитор поминутно выкидывал сообщения о неоплаченных счетах за квартиру, штрафах за парковку, фактурах на продукты, которые он по рассеянности продолжал заказывать в дорогих магазинах, – словом, о всех тех грошах, что составляли сотую часть его прежнего жалованья.

Суммы в счетах стояли смехотворные, по сто-двести кредитпунктов, но эти пушинки довольно быстро слиплись в тяжеленный ком, придавивший Никиту. Николаевича так, что он уже не выбрался.

Вскоре его посетила бригада судебных приставов, и все имущество пошло за долги. Он пытался занять у знакомых, молил о помощи, но никто не помог, поскольку ситуация была стандартной – абсолютно. Он в таких случаях тоже не давал. Черы денег не возвращают, откуда у них деньги? Да и сами люди – не возвращаются. Уехав из центра и поселившись в окраинном блоке, человек остается там навсегда.

Никита Николаевич пробовал добиваться пенсии, но в социальном фонде ему объяснили, что он ее уже получает – средства идут прямиком на лимитную карту, которую он без проблем может отоварить в любой гуманитарной лавке. Правда, лавки эти по большей части находятся на окраинах, ну так и жить он будет там же. Удобно. Что?.. Непонятно?.. Хорошо. Ему объяснили еще раз, как ребенку. Что?.. Деньги?.. А зачем они вам? Вы ведь теперь…

«Ты ведь теперь чер», – сказала ему какая-то пигалица. Одним взглядом сказала, но он все услышал. И сдался. Сходил для самоуспокоения к ближайшему автомату, удостоверился: ровно сто сорок баллов, и вечером уехал в Бибирево-6. Просто так, наугад.

Первую половину жизни он учился сам, вторую – учил других, и учил неплохо, а под старость оказался в одной смене с Белкиным. В пять лет судьба развела даровитого Никиту и невезучих сверстников по разные стороны от интеллектуальной нормы – чтобы в пятьдесят свести их вновь. Верно говорят: от кладбищенской травки и гуманитарной лавки не зарекайся.

Единственное, что у него осталось от прошлой жизни, – это терминал. Еще оставались ботинки из натуральной слоновьей кожи, выигранные в лотерею во время последнего круиза. Никита Николаевич ни разу не надевал их в городе, и тем более берег в блоке – все ждал подходящего случая. А недавно его ИС упал до шестидесяти баллов, ниже всяких цензов. Профессора отстранили даже от корыта с дерьмом. Он осознал, что подходящих случаев уже не будет никогда, и презентовал ботинки какому-то бродяге.

Очнувшись от раздумий, Никита Николаевич проверил часы и набрал на тактильной клавиатуре сетевой адрес Андрея. Маленький экран мигнул и передал картинку с монитора Белкина – тот, как обычно, смотрел «Московские тайны». Конечно, боевик, что же еще?

Нет, все-таки зря ему голову морочат. Чер – он и есть чер.

Вот с Тарасовым они не ошиблись… Сволочи. Двадцать семь ножевых ранений – «с особой жестокостью», как в той газетенке написали.

Тарасов профессору был далеко не симпатичен, ко многим вещам они относились по-разному, но чтоб ножом… двадцать семь ударов! Того, кто это сделал, их разногласия не волновали. С оппонентом спорят, а эти подонки приходят и убивают. Это не противники, это враги.