Закат блистательного Петербурга. Быт и нравы Северной столицы Серебряного века

Присяжные заседатели признали Дю-Лу виновным в «покушении на растлении» и в «бесстыдных действиях». Мать Капитолины Морозовой признали виновной как соучастницу в покушении на растление Капитолины. Суд приговорил «полового гурмана» к «лишению всех прав состояния» и к шести годам каторжных работ. Двоих соучастниц Дю-Лу оправдали, двоих приговорили к тюремному заключению: Евдокию Зиновьеву на три с половиной года, а Морозову на полтора года тюрьмы.

Имя Дю-Лу стало нарицательным, его называли даже родоначальником будущей болезни «дю-луизы». «Это не сексуалист, который в минуты похоти не останавливается перед велениями закона, – считал адвокат Трахтерев. – Это жестокий, эгоистичный вербователь жертв на случай возможной похоти. Ему подготовляли жертв, ему их представляли, и он обращал их в свое производство. Им достигался крайний предел зла. Душа его доходила до разложения. В сердце его водворялся дух скверный, и из человеческого образа исчезал человек».

Казалось, все испытывали к Дю-Лу чувство отвращения. «Гнусные преступления Дю-Лу как нельзя лучше характеризуют всю его личность, – заявил известный психолог профессор Нечаев. – Господа Дю-Лу с их лакейской услужливостью и приспособляемостью всегда найдут себе место в нашей школе. Никаких принципов у этого человека не было. Сухой эгоист, бросивший отечество, чтобы сделать карьеру в России».

А что же сам «половой гурман»? «Это вы, журналисты, раздули мое дело! – заявил Дю-Лу после оглашения приговора. – Да, я грязный, я распущенный человек, это правда. Но виновен ли я, если с 16 лет я не могу спокойно видеть маленьких девочек. Бывало, в Париже я по пять, по шесть часов гулял по бульварам и в скверах, чтобы насладиться видом хорошеньких девочек… Мне себя не жаль, я человек конченый. Старушку-мать мне жалко. Погиб ее любимый сын, опозорено славное имя…»

Тайные подражатели

Громкое и сенсационное дело Дю-Лу завершилось справедливым приговором, но, к ужасу петербуржцев, у Дю-Лу нашлись последователи.

Уже через несколько месяцев новое дело о «бесстыдстве» повергло горожан в шок. И снова, по странному стечению обстоятельств, его «героем» стал человек, причастный к народному образованию. Полковник в отставке Путвинский, являвшийся председателем Общества распространения ремесленного образования в Петербурге, оказался поразительным «любителем медицинских осмотров».

Впрочем, первоначально в роли обвинителя выступал сам Путвинский. А обвиняемым оказался бывший секретарь общества Мичурин, во всеуслышание заявивший о своем нежелании «работать там, где председателем состоит такой господин, как Путвинский». Дело разбиралось в ноябре 1908 года в камере мирового судьи Эвальда.

Путвинский обвинял Мичурина в распространении позорящих его, Путвинского, слухов и клеветнических нападок. Дело в том, что еще весной 1908 года в газете «Русь», а затем и в некоторых других газетах появились сведения о несколько странным «педагогических приемах» Путвинского, которые он применял на ученицах ремесленной школы. Как утверждалось, Путвинский устраивал медицинские осмотры девочкам в возрасте от 8 до 14 лет, «исповедовал» их наедине, не скрывая, что он их «гипнотизировал, чтобы они не занимались онанизмом». Вот так, не больше и не меньше…

Поскольку Мичурин относился до этого к Путвинскому с большим уважением, он посчитал все сказанное в газетах неправдой и стал убеждать Путвинского в необходимости привлечь газету «Русь» к ответственности за клевету. Однако, к удивлению Мичурина, тот почему-то медлил и делал вид, что ничего особенного не произошло. Между тем, Мичурин получил от учениц ремесленной школы неоспоримые доказательства «предосудительности» поведения Путвинского, после чего и выступил с тем самым категорическим заявлением о своем уходе, которое очень не понравилось его патрону.

Чтобы доказать справедливость своих «клеветнических нападок», Мичурин привел к мировому судье целый ряд свидетелей – учительниц и учениц. Поняв близость разоблачения, Путвинский решил изобразить ревнителя нравственности: он попросил, дабы пощадить стыдливость, огласить приложенные к делу письма при закрытых дверях.

Чтение газетных статей, писем и заявлений, приложенных к делу, заняло почти два часа. Особенно сильное впечатление произвело оглашение письма бывшей надзирательницы училища госпожи Бахтиной. Она вполне определенно указывала на то, что Путвинский действительно «исповедывал» девочек наедине и при этом ощупывал их. Дальнейшая часть письма, по этическим соображениям, оглашалась за закрытыми дверями.

Пытаясь доказать свою добропорядочность, Путвинский представил выдержки из очерка об организованном им Сампсониевском хоре. Согласно нему, в хоре также происходили медицинские осмотры лиц обоего пола, но они не носили предосудительного характера. Впрочем, как тут же выяснилось, автором очерка являлся сам Путвинский. Это обстоятельство вызвало бурное оживление в зале. «Как же, сам писал, сам и продавал за шестьдесят копеек», – послышались возгласы.