Замурованные. Хроники Кремлёвского централа

— Ваня, ха-ха, здорово! — раздался знакомый голос, в обладателе которого я безрадостно обнаружил Заздравнова. Лицо, слепленное из желваков, с непропорциональными оттопыренными ушами, раздирала хамоватая улыбка. От былой нервно-судорожной изжоги, привитой ему в 601-й, не осталось и следа. Теперь Лешины манеры отдавали хозяйской прытью, безоблачным небом и безлимитным холодильником.

Закинув вещи в хату, я огляделся по сторонам. Первое, что сразу бросалось в глаза, — отсутствие коллективной спайки. Сидельцы были разнородны. В хате стояла атмосфера спящей напряженности. Помимо разбушлаченного Заздравнова, в активный разбор прибывших продуктов включился невысокий человечек со стянутым болезнью желтоватым лицом, отражавшим недуг и страдание. Скрюченный, укутанный в слоеный гардероб, он походил на бесплотную тень, без души, судьбы и возраста.

У дальней стенки сидели на шконке и вполголоса беседовали здоровенный кавказец и высокий лысый еврей лет пятидесяти. Посреди хаты возвышался бычара с полусумасшедшей улыбкой и беспокойно снующими глазами, одетый в потрепанную футболку, на которой спереди большими буквами выведено «Россия», сзади — текст нетленного гимна. В быке-патриоте я узнал одного из подсудимых по делу Орехово-Медведковских. Да и сложно забыть увиденную по телевизору расплывшуюся улыбкой физиономию человека в аквариуме и цепях на фоне чтения жестоких приговоров — Володя Грибков, бывший охранник лидера группировки Олега Пылева. Грибок являлся рекордсменом по долгожительству в 99/1. Он сидел семь с половиной лет. Будучи главным свидетелем обвинения по делу когда-то самой могущественной и беспредельной команды в Москве, за которой только официально доказанные шестьдесят трупов, Грибок сидел нервно. Благодаря его показаниям суд уже выписал несколько пожизненных сроков подельникам, еще парочка путевок на «Остров огненный» ожидала своего часа в ближайшее время. За высокие отношения с органами следствия Грибок получил одиннадцать лет, до выхода по условно-досрочному ему оставался год. Однако перспектива свободы представлялась Володе весьма туманной. С одной стороны, его откровения не могли остаться забытыми бывшими соратниками по оружию, с другой стороны, кровь братвы и воров, сполна пролитая «орехами» и «медведями» в девяностые, требовала жестокого отмщения, неумолимого и неотвратимого. Сегодня этот камень на душе, завтра — на шее. Каково с ним жить? Или скорее доживать с мыслями о том, чья расправа окажется проворней — бывших друзей или бывших врагов. Раскаянье или предательство, подлая месть или справедливое возмездие, что будет — не нам судить, не нам решать, ибо судьба мудрее и строже нас, ее приговор не отменит ни одна кассационная жалоба.

Болезненной, скрюченной тенью оказался Юра Паскаль, проходивший по делу очередных оборотней. В подробности дела он не вдавался, но известно было, что сидел на показаниях и сотрудничал с оперчастью изолятора. Паскаль, некогда профессиональный гонщик, производил впечатление конченого доходяги, хотя ему исполнилось всего лишь тридцать лет. Страшная черепно-мозговая травма в тяжелой аварии стала для Юры фатальной. Голова гнила изнутри, даже есть ему было больно. Он редко вставал со шконки, в основном, чтобы покурить и принять сильнодействующее лекарство, — единственное, что позволяло уменьшить страдания.

Лысый, на лице которого застыла гримасой вся грусть еврейского племени, назвался Борисом Самуиловичем Шафраем, — ему вменялось посредничество в организации убийства банкира Козлова. За обреченной ухмылкой и тревожным сверлящим взглядом угадывался гибкий ум, деловая хватка, смело тянувшая на 259-ю[16], и тоска по холеной волюшке.

Кавказец по имени Умар сидел около полугода за разбой. Двадцать девять, родом из Ингушетии. Он заехал в хату за пару дней до меня, но уже успел составить свое мнение о соседях.

— Ты на 51-й? — русский язык давался Умару с трудом, но логика и смысл, заключенные в его словах, всегда отличались прямотой и ясностью.

— На ней, — подобное начало разговора показалось мне оригинальным.

Умар с облегчением вздохнул, глаза потеплели, лицо расплылось лучезарной улыбкой. Далее он вкратце объяснил, что все наши соседи, кроме «Старого», козлы и суки, сдавшие порядочных людей, что есть с ними и убираться в хате западло… К беседе присоединился Шафрай, получивший от Умара погоняло «Старый».

Книг и продуктов здесь не наблюдалось. Грели с воли только Шафрая, у остальных сирот — ни рубля на лицевом счете. Перерывы между громыханием кормушки Грибок и Заздравнов заполняли просмотром телепередач, при этом их лица отсвечивали интеллектом пасущихся коров. Ящик не выключался, реклама вызывала у зрителей не меньший интерес, чем все остальное.