Записки археографа

Член президиума Совета Общества историков-марксистов П. Горин в апреле 1931 г. написал письмо Сталину, Молотову, Кагановичу, Андрееву и Покровскому, где сообщал следующее. «Последние два года характеризуются упорной борьбой на участке исторических наук. Это, конечно, не случайно, так как усиление борьбы среди историков-марксистов находится в тесной связи с обострением классовой борьбы в нашей стране. В области исторических наук, которые Маркс признавал самыми политическими науками, мы также наблюдаем яркие случаи идеологического вредительства (Яворский) и открытой контрреволюции (Тарле, Платонов и др.)…» К «открытой буржуазной историографии» Горин относил Милюкова, Платонова, Петрушевского, Тарле.

Защитой от этого вредительства, по Горину, является Общество историков-марксистов во главе с Покровским. Однако борьба шла, по Горину, и внутри самих историков-марксистов. Горин сигнализировал, что такие скрытые враги были в редакции журнала Большевик, «возглавляемой тов. Слепковым», Η. Н. Ванагом, «недостаточно проявившим себя в борьбе с буржуазной профессурой». И. И. Минц и покровительствовавший ему Е. Ярославский были названы Гориным «оппортунистическими элементами», которые ложно обвинили его – Горина, и А. М. Панкратову в «правом уклоне».

Горин призывал ЦК ВКП (б) «провести тщательную проверку наличного коммунистического состава научных работников историков», чтобы «с большевистской непримиримостью бороться со всеми и всяческими уклонами на историческом фронте».

«Сигнал» Горина повлёк за собой поток оправданий-обвинений. Е. Ярославский обвинял Горина в клевете. Сам, в свою очередь, сообщал Сталину, что три члена редакции Историка-марксиста – Фридлянд (до 1921 г. «сионист»), Татаров (до 1927 г. «троцкист-зиновьевец») и Горин, ведут «совершенно определенную, организованную, групповую работу» против него, Емельяна Михайловича. И, добавлял Ярославский в другом письме в ЦК, «ЦК и ЦКК достаточно знают меня политически, чтобы мне нужно было доказывать, что я не оппортунист, не ревизионист».

Другой герой переписки, У. Фридлянд, писал в июне 1931 г. Сталину о своих заслугах в борьбе с буржуазной профессурой, с Д. Рязановым, Е. Тарле. Указывал, что «благодаря этой нашей работе мы, историки Запада, работавшие все эти годы, получили от французского историка Матьеза, ныне окончательно перешедшего в стан наших врагов, славное имя «сталинских историков». «Тов. Сталин, – писал Фридлянд, – стараясь выполнить эти Ваши указания и тем доказать, что я не только на словах, но и на деле за генеральную линию партии, …я …попытался разобрать свои собственные ошибки». Но Фридлянд протестовал против того, что Ярославский квалифицировал его как «левака», затем троцкиста, а затем и проводника социал-демократических взглядов. И тут же следовали политические доносы на «открытых или скрытых в прошлом троцкистов» Фейгельсона, Гамбарова, Эльвова, «правых» – Минца, Застенкера и т. д.[1100]

Сталин в октябре 1931 г. ответил знаменитым письмом «О некоторых вопросах истории большевизма» в редакцию журнала Пролетарская революция. Не затрагивая многие и чрезвычайно важные аспекты сталинской интерпретации истории партии и методики историко-партийного исследования[1101], укажем, что Сталин отказал в доверии всем историкам партии[1102]и, следовательно, всем тем политико-историографическим конструкциям, которые были созданы в предшествующее время.

Сталин утверждал, что «даже некоторые наши историки, – я говорю об историках без кавычек, о большевистских историках нашей партии, – не свободны от ошибок, льющих воду на мельницу Слуцких и Волосевичей. Исключения не составляет здесь, к сожалению, и т. Ярославский, книжки которого по истории ВКП (б), несмотря на их достоинства, содержат ряд ошибок принципиального и исторического характера»[1103].

Историков партии, упомянутых в письме Сталина, стали увольнять с работы, исключать из партии. Поэтому 8 января 1932 г. на заседании Политбюро был специально рассмотрен вопрос «О кампании по борьбе с фальсификацией истории нашей партии» и по предложению Сталина принято специальное постановление. Там, во-первых, утверждалось, что кампания за ликвидацию попыток фальсификации истории партии – кампания нужная. Во-вторых, указывалось, что эта кампания «на деле приняла неправильный характер, так как ее стараются свести к исключению из партийных рядов людей, которые допустили и признают теперь свои ошибки»[1104].

Письмо Сталина в журнал Пролетарская революция и последовавшие за ним события окончательно разделили советскую историографию на две части, между которыми возникла практически плохо преодолимая преграда: