Записки Обыкновенной Говорящей Лошади

– Как найти Марью Ермолаевну? – заорал я, почему-то решив, что старуха глухая.

– Не кричи. Это я.

Мне запомнилось, что голова Марьи Ермолаевны была повязана грязным шерстяным платком (для тепла, ибо в комнате был адский холод) и что ножки кровати стояли в консервных банках с водой (чтобы клопы не наползли!).

На окошке была наледь, но на подоконнике в бутылке я заметил тот самый цветок из избирательного участка.

Несколько минут я простоял перед лежбищем «Первой», вспоминая ее слова о Сталине Красном Солнышке, о великом и мудром вожде, под водительством которого мы достигли такой прекрасной, счастливой жизни… Стоял безмолвно, а потом бросился опрометью бежать из этой страшной берлоги, от этой несчастной старухи.

Хвала прогрессу

Моя мама – а главная в нашей семье Черных была мама – с большим пиететом относилась к прогрессу вообще и к техническому прогрессу в частности. Поэтому в доме у мамы с папой появился и первый холодильник («газоаппарат»), и первый телевизор с линзой, и первый полотер, и первый пылесос.

Но еще до всех этих новинок наше семейство познакомилось с первым радиоприемником, носившим название «детекторный».

Прошло уже лет восемьдесят, а то и девяносто, но я до сих пор помню демонстрацию этого чуда техники. Принес приемник к нам некий молодой человек, сотворивший его. В ту эпоху молодые изобретатели, продававшие свои изобретения, считались кустарями-одиночками, поскольку они не служили в госучреждениях и налоги с них взимал фининспектор, знакомый теперь разве что по стихам Маяковского…

Как выглядел кустарь-одиночка с детекторным приемником, хоть убей, не помню. Но изделие его рук, сам детекторный приемник, запомнила на всю жизнь. Это был небольшой черный ящичек из пластмассы, без крышки. Над ним нависал прикрепленный к боковой стенке подвижный штырь. Штырь был изогнут в виде буквы Г, и с его верхней перекладины свисала тоненькая спиралька. Внутри черного ящика поблескивал небольшой камешек-кристалл. Манипулируя подвижным штырем, молодой человек старался опустить спиральку так, чтобы она коснулась камешка-кристалла. И когда это происходило, когда спиралька и камешек соприкасались, в наушниках должен был появиться звук… Слабый звук и впрямь появлялся, хотя никаких проводов к черной коробке с камешком не шло. Уже чудо! Но сразу же звук пропадал. И молодой человек говорил обреченно: «Фидинг». Что такое «фидинг», я по сию пору не знаю. Но слово «фидинг» было произнесено в тот день несколько раз.

Мама приемник не купила. Может, из-за загадочного «фидинга».

Затем в моих воспоминаниях – пробел… Детекторный приемник возникает в них опять в связи с тем, что я в четырнадцать лет поступаю в восьмой класс новой школы. Это в самом начале 1930-х. Стало быть, идет индустриализация. Школа не остается в стороне. Юное поколение охвачено техническим воспитанием. Нас всех записали в соответствующие кружки. И вот я с другими ребятами сижу в бывшей церкви на Покровке и пялю глаза в схему… детекторного приемника… Пялю глаза, но ничего не понимаю. Кончилась моя деятельность в техническом кружке тем, что я… отсеялась. Отсеивается большинство школьников. Зато несколько подростков собирают этот самый детекторный приемник.

А в 1934 году легендарный полярник, радист Кренкель, связывается по радио со всем миром. Радирует миру об отличном самочувствии пассажиров советского ледокола «Челюскин», затертого льдами в Чукотском море. И весь мир с восторгом внимает красному радисту Кренкелю…

Но где Чукотское море, где Северный Ледовитый океан и герои-полярники, а где я, обыкновенная московская девчонка! Для меня радио в 1930-х годах ассоциируется с большими черными «тарелками», которые висят на уличных столбах. И у нас дома тоже.

Радио на столбах громко выкрикивает разные сообщения: иногда духоподъемные – о достижениях первого в мире государства рабочих и крестьян; иногда угрожающие – в адрес иностранных империалистов или местных «врагов народа».

Я к черным «тарелкам» отношусь нейтрально, у меня крепкие нервы. Но некоторые взрослые вполголоса возмущаются. Тарелки день-деньской орут в парках и скверах, а особенно громко – в домах отдыха, в санаториях и на прогулочных пароходах, то есть там, где людям хочется, наконец, отдохнуть от… пропаганды.

Кое-кто, мои мама с папой в том числе, обзаводится в 1930-х индивидуальными приемниками, но уже не детекторными, а ламповыми. На вид они куда вальяжней детекторных. Это большие ящики, иногда деревянные, иногда металлические. И внутри у них и впрямь некое подобие ламп, только лампы не светят, они как бы обернуты фольгой. Кроме официальных сообщений от имени радиостанции «Коминтерн», ламповые тоже ничем особо не радуют.

Но недолго музыка играла. В первые же дни войны, то есть уже в июне 1941 года, нам велено все приемники сдать. Равно как и телефоны. Никаких связей с внешним миром иметь нельзя, ибо, по логике властей, вся страна кишит шпионами и предателями, которые жаждут открыть врагу наши секреты.