Записки Обыкновенной Говорящей Лошади

Но, к счастью, умерла я только понарошку и отчетливо помню сцену возмездия: папа возмущен, громко ругает меня и негодует. Ругает, как ни странно, не столько за то, что я отрезала кусок стеклянной бахромы, а за то, что говорю неправду, отрицаю свое преступление. Хотя бисерные висюльки давно обнаружены в моих игрушках. Все равно я громко плачу и все отрицаю. А папа возмущенно повторяет: «Нельзя говорить неправду».

Никакой логики в его гневных речах я не слышу.

Конечно, я отрезала эту злосчастную бахрому без спроса. Но только потому, что просить было бы бесполезно. И конечно, я все отрицаю, потому что меня обязательно накажут за то, что я отрезала без спроса. Как же не отрицать?

Но это далеко не все из той гаммы горестных чувств, которые меня обуревали.

Самое главное, я не ощутила особой радости, завладев куском стекляруса. Ну скажите на милость, зачем пяти- или шестилетней девочке висюльки от люстры?

И тут не обойдешься без Ветхого Завета. Запретный плод сладок. Не будь змия-искусителя, Адам и Ева могли бы прожить в раю вечность. В райских кущах было полно фруктов и без злополучного плода на древе познания. Логики в грехопадении человека было не больше, нежели в отрезанных мной висюльках.

На волосок от смерти

История эта произошла в годы Великой Отечественной войны и запечатлелась у меня в мозгу как веселый анекдот. В свое время ее часто рассказывали и пересказывали мои близкие и дальние знакомые. Кто-то даже описал в книге. И всюду она звучала одинаково смешно. Между тем история эта довольно-таки страшная. Хотя теперь весь ужас ее не дойдет до молодых людей. Ведь как бы нас сейчас ни пугали, но самый мерзкий судья при Путине в миллион раз гуманнее, чем был любой представитель власти при Сталине.

Не то в конце 1942 года, не то в начале 1943-го, иными словами, в разгар войны, я жила у моей приятельницы Веры Острогорской – «маленькой Верочки», так ее называла вся довоенная литературная и окололитературная Москва.

Верочка была очаровательна. Крохотное создание – воплощение женственности и изящества. При этом она была находчива и блистательно остроумна. Немудрено, что в нее без конца влюблялись…

В период нашего совместного житья у Верочки был роман с Эммануилом Казакевичем. Слава пришла к нему после войны. В описываемую пору он еще не сочинил ни двух прекрасных повестей – «Звезда» и «Двое в степи», – ни нескольких, на мой взгляд, довольно скучных романов. Тогда Казакевич считался еврейским поэтом с Дальнего Востока и был знаменит лишь тем, что дезертировал… на фронт. Да, Казакевич сбежал из тыловой части во фронтовую разведку…

В Верочку он был влюблен отчаянно, забрасывал ее письмами и при малейшей возможности приезжал в Москву на несколько деньков. В эти деньки я, разумеется, переселялась к родителям на Большой Власьевский.

И вот однажды, когда я вновь водворилась в общей с Верой комнате, она показала мне рукой на верх платяного шкафа. И объяснила, что Эмик положил на шкаф автомат и прикрыл его тряпками. Благо возлюбленный крошки Верочки был под два метра ростом.

– Неохота было тащить. А девать некуда, – сказала Верочка в заключение. – Только бы никто не узнал.

И мы продолжали жить в этой комнате втроем: Вера, я и автомат, за хранение которого в военное время даже официально полагались трибунал и расстрел.

Я тогда работала в ТАССе, в отделе контрпропаганды и дезинформации, засиживалась до поздней ночи, ибо обязана была сдать две статьи ежедневно. Но старалась улизнуть пораньше, не выполнив норму. В тот день я ушла около семи, захватив с собой несколько листов так называемого «белого ТАССа», дабы дописать дома начатую статью. «Белый ТАСС» представлял собой сотни страниц, перепечатанных на гектографе телетайпных сообщений агентств союзников и выдержек из радиоперехвата – застенографированных вражеских передач: немецких, финских, венгерских и т. п. Все это переводилось на русский и соединялось в один несброшюрованный выпуск. Само собой, на каждом листке красовался гриф «Секретно». За хранение этих страниц был также гарантирован расстрел…

Перед сном мы потрепались с Верочкой. Я, конечно, так и не села за статью. И мы мирно улеглись, предварительно поужинав лепешками, которые Верочка виртуозно пекла на буржуйке – железной печурке, стоявшей в комнате.

Посреди ночи нас разбудил сильный стук в дверь.

– Отворите! – приказал мужской голос.

…Автомат. «Белый ТАСС»…

Верочка выскочила из кровати и, взгромоздившись на стул, пыталась стащить со шкафа автомат.

Я, запихнув в печурку листы «белого ТАССа», дрожащими руками зажигала спички. «ТАСС» нещадно дымил и, как мне казалось, пах горелым мясом. Верочка с великим трудом волокла автомат…

Теперь несколько слов, чтобы описать дислокацию.