Записки Обыкновенной Говорящей Лошади

«От» было сразу после войны. Мы шли с мужем по сравнительно узкому Столешникову переулку. И вдруг я услышала громкий крик. Мужа кто-то звал. Мы остановились. На другой стороне улицы, в проеме ворот стоял молодой человек на костылях, с подвернутой штаниной. И кричал примерно следующее:

– Куда же ты пропал? Видишь, я без ноги. Безногий инвалид. Здесь живу. У своего тестя, черт бы его подрал. Еще тот гусь. Ну а ты как?

Муж что-то бормотал в ответ. Но улицу не переходил. Прохожие оглядывались. Инвалид мужа не слушал и не звал подойти ближе. Продолжал кричать свое:

– Во судьба отделала! Ногу оттяпали! Все на двух ногах, а я – на одной…

– Кто это? – с испугом спросила я.

– Двоюродный брат, сын маминой младшей сестры…

Первая встреча с Гольдфарбом запомнилась на всю жизнь не потому, что он был на костылях: в 1945–1946 годах такие, как Дая, инвалиды войны попадались в Москве часто, – а потому что он, не слушая, громко кричал на весь Столешников.

Потом я поняла, что это свойство его натуры. Он слышал преимущественно себя. Все, что ему говорили другие, большей частью пропускал мимо ушей.

С тех пор прошла целая эпоха. Мы не так уж редко виделись с Даей. Довольно долго жили в двух шагах друг от друга на улице Дмитрия Ульянова. Дая звал нас к себе на семейные торжества. Часто бывал у нас. Ему импонировал наш шумный дом, где всегда было много народа, самые разные люди: историки, поэты, международники. Даже разведчики.

До войны Дая закончил медицинский институт, стал биологом. Жена стала врачом. И сын и дочь пошли по стопам родителей. Учились на врачей. А он тянулся к гуманитариям, к людям свободных профессий. Хотя они его и раздражали больше других.

Вспоминаю одну новогоднюю ночь у нас, когда он буквально бросался на Шуру Борщаговского, называя его почему-то Борисом Слуцким. В тот новый год он до хрипоты кричал, обвиняя нашего друга Слуцкого, на самом деле Борщаговского, в недостаточной оппозиционности, чуть ли не в приспособленчестве. Умный Борщаговский только усмехался…

Самое удивительное, что в пору совершенно закрытых для евреев границ Дая на своих костылях довольно часто ездил в загранкомандировки. И не только в ближнее зарубежье, но и, к примеру, в далекую Индию. Рвался в Лондон.

Командировки интересовали его, конечно, не как возможность накупить красивых шмоток или новейшую технику. Плевать он хотел на шмотки и на магнитофоны. Он жаждал увидеть ученых своей профессии – биологов-генетиков, спорить с ними, ругаться, доказывать свое…

Ну а теперь о последней нашей встрече. Она произошла в Нью-Йорке.

Мы приехали к сыну в Нью-Йорк на месяц в 1989 году. Давид Моисеевич уехал за несколько лет до этого в США насовсем. Как говорили, на ПМЖ – постоянное место жительства.

Но как? Это – целая новелла.

И ее необходимо предварить, иначе будет непонятно все остальное.

Наверное, «из-за бугра», то есть за границей, казалось, что в СССР сперва разрешили еврейскую эмиграцию, потом попридержали, потом узаконили.

На самом деле все было не так. Советские евреи сидели как бы в большой бутыли с узким горлышком – пробку то приоткрывали, то внезапно закрывали. И продолжалось это лет двадцать. Совершенно иррациональный процесс. Как, впрочем, и многие другие процессы при советском строе. Я, например, была уверена, что в тот день и час, когда советские войска вошли в Афганистан, эмиграцию прекратят. Вошли в Афганистан наши 27 декабря 1979 года, а сын хороших знакомых Вадик Паперный подал документы в ОВИР аж 29-го. И я ему говорила: «Вадик, это ужасно. Ты теперь застрял на всю жизнь». А Вадик спокойно уехал, даже очень быстро получил разрешение. Знаю десятки обратных примеров: люди подавали документы на выезд в самое, казалось бы, благоприятное время… И оставались сидеть «в отказе». Это такое было выражение: «еврей в отказе», наподобие «вора в законе».

Конечно, люди старались улучить момент, когда горлышко приоткрывалось…

Но Дая, в отличие от остальных родственников мужа, был человеком чрезвычайно активным. Он хотел уехать не тогда, когда пускали, а когда сам решил… В этом таилась его погибель. Он дозрел до идеи эмиграции довольно поздно. В это время советская власть, в свою очередь, тоже дозрела: решила прекратить выезд. Действительно, в этой эмиграции было что-то противоестественное. Русские сиднем сидят. А евреи улетают, и не только на историческую родину, в неспокойный Израиль, но и в Америку.

А Дая как раз собрался всерьез. Ему даже место в Израиле подыскали – специальную лабораторию создали, ибо он был видный биолог-генетик.

Советская власть не хочет, а Дая хочет. Схватка гигантов.

Да, Дая был гигант. Он не желал покоряться. Хотя уже состарился и боли в ампутированной ноге у него были ужасные; они называются «фантомные». Плюс ко всему тяжелый сахарный диабет. И несколько необширных инфарктов.

Все равно он не намерен был сдаваться. И естественно, все делал громко, не таясь… Кричал, как когда-то в ранней юности «на весь Столешников»… Ходили к нему домой и иностранные корреспонденты, и командировочные – как американцы, так и израильтяне.