Записки Обыкновенной Говорящей Лошади

Н. С. раздраженно отвечала, что никаких серебряных ложек она не крала, ей они задаром не нужны.

В этой ссоре был свой скрытый смысл: Надежда Яковлевна, уже окруженная в ту пору своими молодыми почитателями и уже изображенная на полотне модным художником Борисом Биргером, говорила о ложечке как о большой музейной ценности, а может, даже как о сакральном предмете, поскольку, как сказано, она была фамильной ложкой МАНДЕЛЬШТАМОВ.

А Наталья Сергеевна, обласканная властью, всем своим видом показывала, что она плевать хотела на вздорную старуху и на ее ложечки. За свою долгую жизнь она встречалась со множеством знаменитых людей – политических деятелей разных стран и народов. У нее были совершенно другие мерила ценностей.

Что было делать мне, попавшей в эту бурю страстей, в это цунами?

Первая мысль – притвориться спящей, еще лучше мертвой, как притворяются при разгуле стихий маленькие зверьки. Но это было невозможно. Н. С. громко призывала меня встать и пить кофе, не обращая внимания на «вздорную бабу» с ее ложечкой… Самое печальное заключалось в том, что я допускала – полуслепая Н. С. и впрямь могла засунуть ложечку в свой разнообразный багаж.

И я начала осторожно просить-умолять обеих валькирий поискать ложечку – Н. С. пошарить в своих свертках, Мандельштам еще раз пошарить на огромной кухне. Но обе буквально завизжали: они уже давно и многократно все пересмотрели-перерыли… Им все ясно.

Да, у этих женщин были разные судьбы – одну советская власть лишила всего, другую, казалось бы, возвысила. Хотя уверена, что красивая, способная, энергичная Наталья Сергеевна в любом обществе сделала бы карьеру… Была бы знаменитой журналисткой… И все же судьба, благосклонная к Н. С., обошлась жестоко, очень жестоко с талантливой Надеждой Мандельштам.

Но, как бы то ни было, эти женщины родились в одной стране, они говорили на одном языке, обе читали одних и тех же русских классиков, обе учились в гимназии, жили на одной земле, в одной галактике… Но думаю, что если бы в тарусском доме Оттенов появился пришелец с Марса или чудом воскресший житель Конго конца XIII века, то Н. С. и Н. Я. скорее объяснились бы с ним, чем друг с другом.

Вся наша жизнь при большевиках была разделена на отсеки, на зоны, а между ними лежали пропасти недоверия, вражды, непонимания… Ужасный мир! И самое ужасное, что каждый считал свою зону единственной, а все остальные никому не нужными, противоестественными. Спесив и амбициозен был даже гонимый интеллигент.

* * *

На второй или на третий день после того, как мы приехали в Москву, Оттены сообщили, что Надежда Яковлевна нашла злополучную ложечку, но, как и следовало ожидать, она не сочла нужным извиниться перед Н. С.

По Флоберу. Дядя Исай

Те, кого Флобер назвал «простая душа», всегда живут на нашей земле. И слава богу, если они повстречались тебе. Особенно в юности, когда глаза еще не замылены, а сердце не очерствело.

* * *

Дядя Исай, папин брат, жил на Плющихе. Поездка к нему в гости из нашего дома в Хохловском переулке, у Покровских ворот, считалась сложным путешествием. Плющиха была от нас на другом конце города. Теперь и Покровка, и Плющиха – центр. Представления о расстояниях сместились.

В раннем моем детстве мы добирались к дяде Исаю на извозчике. В Москве были булыжные мостовые, и летом пролетка здорово подпрыгивала, зато зимой сани катились как бы сами собой.

Дядя Исай и его семья – жена тетя Анна и две дочери, Рая и Ева (сын Миша, сколько я себя помню, жил отдельно), – обитали в похилившемся домишке, скорее в пристройке к дому. Мы поднимались к дяде на второй этаж по деревянной скрипучей лестнице и попадали в маленький закуток, превращенный в кухню, а через кухню – в три комнаты. Одна служила столовой; из столовой шла дверь в комнату с совершенно покатым полом – комнату дочерей. А напротив входа в столовую была дверь в третью комнату – самую большую, длинную и довольно холодную. В комнатах были кафельные высокие печи – голландки, так их тогда называли.

Дядя Исай обитал, таким образом, вроде бы в отдельной квартире – отдельный вход, кухня с раковиной и керосинками и три комнаты, – только в уборную меня водили по темному, адски холодному коридору куда-то очень далеко.

Исай был предпоследним сыном в многодетной семье моих дедушки с бабушкой по отцу. Разница в возрасте у них с папой, самым младшим, была не столь уж большая – лет пять-шесть. И в то же время они были антиподами. Папа слыл удачливым, был красивым, импозантным, высокого роста (по тогдашним меркам), инженер с двумя дипломами, жена окончила университет (шутка ли!). А дядя Исай был маленький, невзрачный, ничего не кончал. И делец, видимо, никудышный по сравнению со старшими братьями. Правда, при советской власти разница в этом вопросе стерлась совершенно, но свой «гамбургский счет» в семье велся. И бедный дядя Исай считался эдаким Иванушкой-дурачком в шоломалейхемовском варианте.