Записки Обыкновенной Говорящей Лошади

– Вус херцах? (Что новенького?) – спрашивал дядя Исай на идиш. – Что пишут в газетах?

И тут мой папа разражался гневной тирадой (на хорошем русском). Смысл тирады заключался в том, что дядя Исай в переломный для человечества момент, когда сгущаются тучи войны, не читает газет, не следит за текущими событиями.

Дядя Исай, опустив голову, безропотно выслушивал папину речь, но выражение лица у него опять же было кибрико-колабрюньонское. Папа стыдил, а дядя не стыдился.

Побушевав, папа проводил с дядей Исаем политбеседу, после чего спрашивал у него о семейных новостях. Ибо именно Исай «собирал» семью, знал, что творится у братьев, у их детей и внуков.

Я любила дядю Исая, никогда, впрочем, не отдавая себе отчета в этом чувстве.

Однако, став студенткой, я не то что с папиными родственниками, но и с собственными родителями не очень-то жаждала общаться.

Теперь я узнавала о дяде Исае и его семье уже не из собственных наблюдений, а из рассказов старших.

Выйдя замуж, Рая и Ева уехали из ветхого домишки на Плющихе. Гораздо раньше женился Миша и перебрался к жене Лие. На Плющихе остались только дядя Исай и тетя Анна. Естественно, Исай сам топил печи, покупал еду… А потом тетя Анна умерла. Исай всем позвонил. Родня собралась на Плющихе. Посидели и стали расходиться. Тетю Анну хоронили на следующий день. Я попыталась уговорить дядю, чтобы он переночевал у нас. Он с удивлением взглянул на меня. Сказал:

– Нет, я ее не оставлю одну в эту последнюю ночь…

– Разреши мне побыть с тобой, – попросила я.

– Нет, иди. Я останусь с ней один…

…Мой папа, младший брат Исая, умер (и в весьма преклонном возрасте), умерла и старшая дочь Исая Рая. А сам Исай все еще был молодцом. Он по-прежнему посещал мою маму. Его домишко собирались поставить на капремонт – иными словами, выселить всех жильцов на долгие годы (ремонты тогда тянулись много лет). Даже для молодых это было трагедией, но Исай отнесся к такому обороту событий с олимпийским спокойствием… Какую-никакую площадь дадут, перееду… Мысль о том, чтобы поселиться у младшей дочери или у сына, ему даже в голову не приходила.

Мне кажется, что и в последние годы жизни он был такой же, каким я помнила его в детстве. Только усох немного. Всегда опрятный, дружелюбный. И никогда от него не пахло старостью, неухоженностью. Хотя он стал плохо видеть. Мечтал снять катаракту… Но даже полуслепой не просил ничьей помощи – управлялся с домом, готовил себе. И все это на нищенскую пенсию. Более того, когда умерла Рая и у ее дочери родился второй ребенок, Исай ездил к ней ежедневно в новый район, по тем временам в страшную даль, и нянчил правнуков. А ночевать возвращался домой.

Прощание с дядей Исаем проходило у его сына Миши. И притом по еврейскому обряду. Я в первый и в последний раз в жизни видела такие похороны. Без цветов, без поминок, с гробом, который стоял на полу. Кто-то сказал мне, что гроб вообще не полагается. Евреев будто бы хоронят, заворачивая в саван. Раввин непонятно и долго что-то читал – очевидно, молился на древнееврейском. И было во всем этом нечто суровое, но в то же время трогательное.

А потом Миша сказал, что его просили привезти тело в синагогу. Но он сделает это сам. Зачем нам туда ходить?

И мы с мужем никуда не поехали. О чем потом очень жалели. Как я узнала, похороны дяди Исая превратились в его триумф. Пришло очень много людей, чтобы проститься со стариком. Оказывается, он был для них образцом. Помогал, утешал. Чужие люди любили его, почитали.

Поражает меня, что Исай никогда не говорил о своей религиозности. Теперь, когда некоторые православные-неофиты носят нательные кресты поверх одежды, а перед обедом в светской, не церковной, компании встают и громко читают молитву, понимаю, как достойно вел себя Исай. Ничего не делал напоказ, не демонстрировал своей веры другим и не навязывал ее.

* * *

Через десятки лет, вспоминая дядю Исая, не читавшего ни газет, ни книг, терпимого, непритязательного, безропотного, уж никак не героя, я думаю, что он и был той «простой душой», которую я имела счастье встретить на своем долгом веку…

Варя

Я уже рассказала о своем дяде Исае. Теперь хочу рассказать еще об одной «простой душе», о Варе.

Варя была домработницей у родителей. Я предпочла бы назвать ее моей няней, выдав желаемое за действительное. Но о няне в ту пору не могло быть и речи – к тому времени я уже подросла.

Думаю, Варя – одна из тех, кто препятствовал моему одичанию в роковые 1930-е годы, когда сталинщина еще казалась такой привлекательной.

Внешне Варя – черноглазая, полная женщина небольшого роста, – напоминала мне толстовскую Катюшу Маслову. Хотя она не косила, а глядела прямо перед собой. На лице у нее уже были отчетливо видны первые морщинки. На голове, на черных волосах – платочек немыслимой белизны. Варя никогда не ходила с непокрытой головой, как тогда говорили, простоволосая. В ранней юности она жила в монастыре, но еще не приняла пострига, не стала монахиней – не успела. Варя была послушницей, а потом советская власть монастырь закрыла.