Записки Обыкновенной Говорящей Лошади

Все это были плюсы. Минус был один: Тарасенков – черт попутал – любил и понимал русскую поэзию. А на его беду поэтов на Руси в годы сталинских пятилеток, колхозов, совхозов и уничтожения кулачества как класса фактически не осталось, если не считать Пастернака, с которым надо было непрерывно бороться… Появилось новое племя поэтов только после войны.

Насчет старых поэтов я ничуть не преувеличиваю…

Блок умер уже в 1921-м, Хлебников – в 1922-м, Есенин покончил с собой в 1925-м, Маяковский – в 1930-м, Гумилева чекисты расстреляли в 1921-м, Мандельштама энкавэдэшники бросили в безымянную могилу в 1938-м. Крестьянских поэтов Клюева, Клычкова, Орешина органы также убили в годы Большого террора, а заодно и Бориса Корнилова.

«Повезло» только Брюсову и Белому, оба они умерли, что называется, в своей постели. Брюсов в 1924-м, Белый в 1934-м. А уцелевшие пииты Серебряного века оказались за кордоном. Кто, подобно Вячеславу Иванову, Северянину и Бальмонту, уехал еще до 1917-го или сразу после, кто бежал в первые годы революции. Таких было много: Г. Иванов и Одоевцева, Ходасевич и Берберова, Зинаида Гиппиус и Мережковский, Бунин, Саша Черный и, наконец, Марина Цветаева.

И вот в 1930-х, перед войной, когда, как сказано, критик и любитель стихов Тарасенков вошел в силу, даже имена поэтов, погибших в чекистских застенках, равно как и поэтов-эмигрантов, опасно было произносить вслух.

Но Тарасенков вопреки мейнстриму стал хотя бы собирать книги вычеркнутых из жизни стихотворцев. Благо в ту пору дореволюционные поэтические сборники еще можно было купить на развалах у стен Китай-города и в многочисленных магазинчиках у букинистов. Да и советские дипломаты были не такие дремучие и нет-нет да и привозили крамолу из своих зарубежных вояжей…

Так что Тарасенков, вслух ругая недостойных поэтов, втихую продолжал свое дело. А когда в Москве появилась Марина Цветаева, принимал и привечал ее. И благодаря этому мы кое-что узнали из первых уст и о ней самой в СССР, и о ее несчастном сыне Муре – Георгии Эфроне. Узнали из книги «Скрещение судеб» умной жены Тарасенкова – Маши Белкиной.

Портрет номер 2. Литкритик готов на все и сообщает об этом во всеуслышание.

Этого скурвившегося критика-ленинградца, в отличие от Тарасенкова, москвича и своего парня в доску, который к тому же ухаживал за одной из моих приятельниц, я никогда не видела воочию, но разговоры о нем среди литераторов-западников не умолкали много лет.

Д. после победы над нацистской Германией, по-моему, четыре года возглавлял отдел культуры советской военной администрации в советской зоне Германии, ставшей ГДР. И по свидетельству многих будущих критиков-западников, которые в ту пору тоже оказались в Берлине, сделал немало хорошего для немецкой литературы. В частности, для несчастного Ганса Фаллады, замечательного писателя, не эмигрировавшего из нацистского рейха, но и не запятнавшего себя близостью к Гитлеру-Геббельсу.

Советские люди во главе с Д. как могли помогали Фалладе.

Но что Фаллада! Даже общепризнанный гений Бертольт Брехт в 1949 году, то есть спустя четыре года после войны, основал свой театр «Берлинер ансамбль» не где-нибудь в Западной Германии, а в советском секторе Берлина.

Умная политика нашей военной администрации, а стало быть и Д., была особенно видна по контрасту с политикой западных оккупационных властей. Западные власти – что богатые американцы, что обедневшие англичане – всячески притесняли немецкую интеллигенцию в своих зонах. Так, будущий цвет немецкоязычной литературы, начиная от немца Генриха Бёлля, кончая австриячкой Ингеборг Бахман, не могли опубликовать у себя в стране ни строчки. С 1949 года они собирались в дешевых отелях и читали друг другу вслух напечатанные на машинке стихи или рассказы!..

Но вот Д. вернулся на родину, в Ленинград. И что же он увидел?

Увидел переживший страшную блокаду героический город, которому никто и не собирался помогать. Наоборот, ленинградских писателей решили добить.

В 1949 году вышло печально знаменитое постановление о закрытии журналов «Ленинград» и «Звезда» – постановление, где были смешаны с грязью Ахматова и великий сатирик Зощенко.

Так обстояло дело с литературой.

Но и со всем остальным было не лучше. И речь идет не о хлебе насущном, не о разоре. Как раз лишения и разор после жестокой и опустошительной войны понятны. Но непонятно было, почему Сталин после разгрома фашистской империи вознамерился насадить в своей империи фашистские нравы и законы. И в первую очередь – антисемитизм и расовую теорию.

Вновь приехавшему из Германии в Ленинград Д. это было, видимо, не только непонятно, но и в высшей степени прискорбно. Ибо Д. был еврей.

Посему или почему-то другому – чужая душа потемки, – но Д. пустился во все тяжкие. Решил стать приспособленцем чистой воды. И во всеуслышание объявил, что не будет рыпаться, а будет писать все, что ему прикажут. А может, не объявил, а всего лишь намекнул.

Эту его позицию друзья-интеллигенты осудили и негласно заклеймили Д. позором – что не помешало ему успешно трудиться…