Записки военного переводчика

Мы прибавили шаг, но далеко уйти не успели. Одна очередь прошла совсем рядом. И тут же Лукьянец со станом рухнул на землю.

— В ногу, — проговорил он сквозь стиснутые зубы. Вот и пригодились мои медицинские познания. Вытащил индивидуальный пакет, сделал перевязку. Идти Лукьянец не мог. Пришлось тащить его. Ну и грузен же был дядя…

Тащу его, а он то ли в шутку, то ли всерьез говорит вдруг: «Идти по кювету надо было». Тут я обозлился и отвечаю: «Тогда в кювете не в ногу, а в голову попало бы. Что, это вас лучше бы устроило?!

Дотащил я Лукьянца до рощи, где стояла повозка. Так закончился этот рейд. В общем-то грех обижаться. В ту ночь, правда, перебежчиков не было. Офицеры, видно, здорово следили. А вот на следующую ночь на участке роты, откуда мы вели передачу, перешли три гитлеровских солдата. Через несколько дней еще двое.

* * *

Советские войска наносили гитлеровцам одно поражение за другим, и настроение немецких солдат и офицеров стало быстро меняться. Все больше было добровольно сдававшихся в плен.

Во время боев в Восточной Пруссии весной 1945 года близ местечка Клайн-Люткенфюрст добровольно сдался в плен, перейдя линию фронта, гитлеровский офицер лейтенант Костельский. Перебежчика-офицера пожелал лично допросить командир дивизии. Полковник Смирнов предложил Костельскому изложить причины, по которым он добровольно сдался в плен.

Костельский — худощавый, подтянутый, с нервным продолговатым лицом. Отвечает четко, но сильно волнуется. Уголки рта все время кривятся, губы подергиваются.

— Мне было приказано сегодня вечером принять пятую роту боевой группы. В нее сведены остатки двух пехотных дивизий. Приняв роту, я должен был контратаковать русских. Я не стал выполнять приказание. Принял решение сдаться в плен. Слушал передачи русской звуковой установки. Правильно в передаче сказано: Гитлер привел Германию к гибели. Теперь всякое сопротивление бесполезно. Поэтому я и сдался в плен.

Костельский минуту помолчал и добавил:

— Мой отец — отставной офицер, старик. Когда я после ранения был в отпуске, мы с ним долго разговаривали. Он в 1915 году попал в русский плен. Когда я ему сказал, что русские пленных убивают, он только рукой махнул. «Не верь, — сказал он мне, — я русских знаю. Наша пропаганда все врет».

— Мало кто верит у нас в победу, — продолжал Костельский. — И в «волшебное оружие», которое Геббельс обещает, тоже не верят, но воевать еще будут. Эсэсовцы боятся ответственности за свои преступления. Да и у многих армейских офицеров совесть нечиста. Очень много натворили мы в России. Солдаты боятся эсэсовцев, боятся офицеров.

— Вот так и замыкается круг, — печально покачал головой Костельский, — но всех ждет один конец. До разгрома нашей армии совсем немного осталось. Страх возмездия… Разве это может воодушевлять солдата, вести его в бой?

Лейтенант Костельский замолчал. Опустил голову, устало сложил на коленях руки.

Полковник Смирнов тоже молчал. Пристально смотрел на сидевшего перед ним гитлеровского офицера.

О чем думал в эту минуту Александр Александрович Смирнов? Быть может, у него перед глазами проходила собственная жизнь? У него ведь тоже отец был офицером, служил в царской армии. Полком командовал. Может быть, отца Костельского в плен брал. А потом Смирнов-старший в Красной Армии служил. Все знания, силы отдал трудовому народу.

Сын пошел по стопам отца. С 1919 года, прибавив себе два года, добровольно в армии. Сражался в гражданскую. Учился. Служил на Дальнем Востоке. Командовал до 1943 года училищем. С трудом упросил начальство разрешить поехать на фронт.

Смирнову — за сорок. Костельский чуть ли не вдвое моложе. Но рядом с нашим командиром Костельский выглядит стариком. Растерянным, внутренне надломленным, опустошенным.

Я не могу сказать, о чем думал в эту минуту Александр Александрович. И когда мы свиделись с ним через двадцать лет в Москве на встрече ветеранов дивизии, он не смог припомнить о своих думах. Впрочем, если он размышлял о своей послевоенной судьбе, то она сложилась очень интересно.

После войны А. А. Смирнов стал преподавателем в Воронежском государственном университете, кандидатом технических наук, автором книги по вопросам геодезии городского строительства.

…Но вернемся в год сорок пятый, в маленькую комнатку, где комдив Смирнов разговаривает с немецким лейтенантом Костельским.

Смирнов прервал молчание. Попросил перевести Костельскому следующее:

— Отец ваш, лейтенант, был прав в том, что касается русского плена. Я еще мальчишкой был, видел немецких военнопленных. Работали в селах. Простые люди хорошо к ним относились. И это несмотря на то, что горя и в ту войну немцы немало принесли. А сейчас бед нашему народу фашисты в тысячу раз больше причинили, и все же с пленными мы по-человечески обращаемся. Командир дивизии продолжал:

— Поздно, поздно одумываться начинаете. Только когда война к вам домой, в Германию, пришла.

И смягчив тон, полковник закончил: