Записки военного переводчика

— В домике на окраине кто-то есть. Слышны голоса. Оставили у саней ездового. Сами направились к домику, у которого побывал Воробьев.

Разведчики вскинули автоматы, я расстегнул кобуру пистолета. Дернул дверь. Она была закрыта. Нажали втроем. Дверь поддалась. Мы очутились в длинном коридоре. Мгновенно огоньки карманных фонариков упали на стены пустого коридора.

Воробьев показал на дверь справа. Сюда. Резко распахнули дверь. Разведчики осветили темную комнату фонариками. Все что угодно, но этого мы не ожидали. Комната была до отказа полна «цивильными» немцами — старики, женщины, дети.

Увидев нас, немцы вскочили. Вскинули, как по команде, вверх руки и хором, как будто давно уже отрепетировали это, закричали:

— Гитлер капут!

Мы молчали. Зрелище было тягостным и жалким. У стариков и женщин тряслись руки. До чего же запугала их геббельсовская пропаганда…

Стараясь придать своему простуженному, охрипшему голосу возможную мягкость, велел опустить руки. Затем сказал, чтобы подняли светомаскировочные шторы на окнах. Когда в комнате стало светло, присел на скамью за стол. Сказал, что жители деревни могут спокойно разойтись по домам, заниматься своими повседневными делами. Немцы не двигались с места. Тогда я решил провести краткую «политинформацию» о нашей политике по отношению к мирному населению.

По мере того как я рассказывал, выражение панического страха медленно исчезало с лиц женщин и стариков, начали робко подавать голоса детишки. Маленькая девочка, выскользнув из рук матери, подбежала к Воробьеву и, дернув его за полу маскхалата, что-то пролепетала.

Воробей, наш хмурый Воробей, даже чуть покраснел, потрепал девчушку по русой головке и, достав из кармана большой кусок сахару, подал его ребенку.

Мать девочки вопросительно посмотрела на меня. В этом взгляде был страх. Воробей и я догадались, в чем дело. Мать боится: не отравлен ли сахар?

Воробьев осторожно взял у девочки сахар. Отломал кусочек. Съел. Вернул сахар девчушке. Она прильнула к матери, посасывая сахар. Немцы заулыбались.

И как знать, может, этот кусочек сахару, подаренный русским солдатом немецкой девочке, был сильнее всяких слов, сказанных мною в беседе.

Время у нас было крайне ограничено. Пора уже снова двигаться в путь. Спросил у немцев: когда здесь были гитлеровские части? Ответ был примерно таков.

Вчера весь день по проселку, через деревню шли войска. Сегодня проходили только разрозненные группы. Последняя прошла за час до нашего появления.

На прощание еще раз успокоив обитателей деревушки, мы вышли из комнаты. Через несколько минут развернули рацию, и я доложил комдиву обстановку. Получил распоряжение следовать дальше. Оглянувшись при выезде из деревни, мы увидели, как по двое, по трое расходятся по домам жители.

…И опять узкий заснеженный проселок. Но вот он кончился, упираясь в шоссе. Теперь до Ариса близко.

Широкое шоссе пока пустынно. Впереди, справа и слева от дороги, показался лес. За ним километрах в пяти — Арис.

Разведчики взялись за автоматы. Противник недалеко. Всякие неожиданности могут быть. Предосторожность оказалась нелишней. Едва мы въехали в лес, как со всех сторон раздались автоматные очереди.

Из-за деревьев, нам наперерез, бежали гитлеровские солдаты. Мы залегли и начали отстреливаться. Гитлеровцы видели, что нас немного, а их было не меньше взвода. «Тоже разведчики…» — промелькнула у меня мысль.

Гитлеровцы, стреляя на ходу, приближались.

Ездовой уложил в снег лошадь, мы залегли вокруг саней. Разведчики короткими очередями отвечали на сильный, но беспорядочный огонь. Воробьев замер у пулемета. Перед каждым из нас лежало по две гранаты.

Немцы были уже в трех десятках метров, когда лай вражеских автоматов резко перекрыли дробный перестук ручного пулемета, гулкие разрывы гранат. Смертоносная строчка трассирующих пуль хлестнула по гитлеровцам. Погасла и снова хлестнула. Еще и еще раз.

Через несколько минут все было кончено. Унося убитых и раненых, гитлеровцы отступили в глубину леса.

Унесли не всех. Почти у самых саней лежало тело убитого. Осмотрели карманы. Никаких документов. Ясно — тоже разведчик.

Дорога опять была пустынной. Как будто и не гремели здесь несколько минут назад пулеметные и автоматные очереди.

Нужно было донести о случившемся комдиву. Я помнил, что на карте примерно в полукилометре к югу от развилки дорог обозначена деревушка. Надо доехать туда, там развернуть рацию. Но едва мы отъехали метров двести от места схватки, как из-за деревьев раздался громкий прерывающийся голос:

— Kameraden! Ich ergebe michl Nicht schießen! (Товарищи! Я сдаюсь! Не стреляйте!)

Мы взялись за оружие.

— Не стрелять без команды, — вполголоса отдал я приказание.

От деревьев отделилась высокая фигура. Это был немецкий солдат, с поднятыми вверх руками он шел прямо к нам. Потом бросил автомат на шоссе. Снова поднял руки и подошел.

Разведчики обыскали немца. Никакого оружия при нем больше не было. Показал пленному: садитесь в сани.

Помчались. Немец, сидевший со мной рядом, все порывался что-то сказать.

Я наклонился к перебежчику. Он прямо мне в ухо проговорил: