Заповедная Россия. Прогулки по русскому лесу XIX века

Такой концовкой Гроссман дает нам душераздирающую надежду на то, что жизнь может возродиться. Другие летописцы советской эпохи менее оптимистичны, и возвращение в этот этноландшафт вызывает у них мрачные размышления о человеческой природе и о самой России. В романе А. А. Кима 1989 года «Отец-лес» вся Россия – это огромный лес, темное место, где человеческие души переселяются в разнообразные лесные формы, а проклятия прошлого безжалостно распространяются на будущее, что оборачивается насилием, запустением и потерей речи. Вместе с Кимом мы ощущаем, как роскошные леса Мельникова-Печерского превращаются в пейзаж, достойный кисти Босха, а отношения между людьми сводятся к потреблению и равнодушию [Ким 1989]. В. Т. Шаламов озвучивает столь же безжалостный приговор лесным мечтаниям: в навсегда сгинувшем детстве из «Детских картинок» были и густые леса, и сказочный помощник – волк, приносивший героя домой верхом на себе. Теперь же остались только овчарки и караульные с автоматами – мир, покинутый Богом, в котором, как сетует рассказчик, «природа… не безразлична, не равнодушна – она в сговоре с теми, кто послал нас сюда» [Шаламов 2013, 1: 106]. Этот конкретный эпизод шаламовского заключения в отдаленном районе Северо-Восточной Сибири начинается, что очень показательно, с того, как заключенные пилят дрова циркулярной пилой, а потом колют их колуном. Убийственный эффект этого замечательного рассказа отчасти обеспечивается метафорой зубьев пилы и их беспощадности в пережевывании людей, лесов, воспоминаний о «невинности». Шаламов, не формулируя это прямо, дает понять, что «мы», пережившие Сталина и ГУЛАГ, навсегда отрезаны от этих сказочных пейзажей сосновых лесов, населенных дружественными зверями. Частично цель его замечательных рассказов – разоблачить природу, которая является пособницей в деле разрушения – и парадоксальным образом сохраняет память, которая однажды обратится против разрушителей.

Лесоповал отходил все дальше и дальше. Заготовка строевого леса на Колыме ведется в руслах ручьев, где в глубоких ущельях, вытягиваясь за солнцем, деревья в темноте, укрытые от ветра, набирают высоту. На ветру, на свету, на болотистом склоне горы стоят карлики, изломанные, исковерканные, измученные вечным кружением за солнцем, вечной борьбой за кусочек оттаявшей почвы. Деревья на склонах гор похожи не на деревья, а на уродов, достойных кунсткамеры. И только в темных ущельях по руслам горных речек деревья набирают рост и силу. Заготовка леса подобна заготовке золота и ведется на тех же самых золотых ручьях так же стремительно, торопливо – ручей, лоток, промывочный прибор, временный барак, стремительный хищнический рывок, оставляющий речку и край – без леса на триста лет, без золота навечно [Шаламов 2013, 1: 396].

Мы практически считываем шаламовское описание как аллегорию, принимая чахлые, соскучившиеся по солнцу карликовые фигурки за людей – «уродов», которым никогда не распрямиться. Считываем мы его практически так же, как строчки Мерзлякова «Среди долины ровныя» или Некрасова «Плакала Саша», – как текст, выражающий куда большую озабоченность человеческими, а не лесными жизнями[320]. Но потом, в последнем предложении, мы обнаруживаем, что все создания – будь то люди, деревья, золотые самородки – объединяет один «стремительный хищнический рывок», который искалечит их всех. Кого-то надолго, а кого-то и навсегда.