Запретная любовь. Forbidden Love

Первый сюжет – ярко раскрашенная картинка, вызывающая улыбку и напоминающая о детстве. Художник не пожалел красок. Ведь только на рисунке ребёнка, с его невообразимо богатой фантазией, можно увидеть розовые дома и оранжевые деревья. В центре картины – сиреневый балкон, на котором бесстыдно вывешены розовые панталоны. Их владелица, неохватная женщина, стоит на балконе в розовых панталонах и мини-переднике, напоминающим слюнявчик, едва прикрывающем голое, лопающееся от жира тело, и вывешивает бельё. Возле балкона завис в воздухе озорной мальчик. Юный Ромео вглядывается в окно, украдкой подсматривая за тоненькой девочкой… Деревья – оранжевые, листья – голубые. Они касаются балконных перил и соскальзывают на сиреневый пол. Рыжее солнце, малиновые облака, розовые дома и оранжевые деревья… Летающий мальчик, перенесшийся с картин Шагала, возвратил меня в клубнично-смородиновое детство, беспечное и весёлое, когда во снах, раскинув широко руки, я тоже летал, как птица летал над городом, а когда просыпался, нескоро возвращался в реальность. Я летал наяву!

Следующий сюжет триптиха – контраст света и тени, добра и зла. Нескончаемая дорога, напоминающая хоккейную клюшку, резким крюком, через дым пожарища, уходит в небо. Охраняемая солдатами и собаками, по пыльной дороге бредёт толпа, в которой легко узнаваемы герои первой картины, мальчик, девочка и её мама. На их спинах огромные шестиконечные звёзды. У овчарок на спине шерсть выстрижена свастикой. Коричневые облака, наглухо закрывшие небосвод, мрачно нависли над городом и сделали его невидимым для Всевышнего. Чёрные дома – символ траура. Багровые деревья, впитавшие кровь мучеников вплоть до ветвей, подтверждают – город во власти дьявола. Но больше всего потрясли листья. Белые листья, саваном покрывающие исчезающий в пыли караван… Белый цвет – символ невинности, цвет подвенечного платья. Сердце застыло, остановилось в скорбном молчании. Когда шок прошёл, вспомнилось, что в некоторых странах белый цвет – символ смерти.

Третью панель с первого взгляда разобрать невозможно. Полотно покрыто толстой пепельной сажей, сквозь которую едва проступают контуры города-кладбища…

Отвлёкшись на «Триптих», я перестал слышать Каролину. Расплата не замедлила. Кончиком туфли Каролина больно ударила под столом мою ногу – я ойкнул от неожиданности. Она обиженно возмутилась:

– Ты меня слушаешь? Чем ты занят?

Я скривился от боли, и, придержав язык, готовый вспылить, кивком головы указал на картину:

– Она пугает меня. Словно написана обо мне.

Каролина глянула на картину и, недоумевая, спросила:

– Апокалипсис? Ты в эти бредни веришь?

Я молча пожал плечами. Каролина жалостно на меня посмотрела.

– Зря ты себя накручиваешь.

Я не ответил. И до того безрадостное настроение, после просмотра мрачного сюжета испортилось окончательно. Вместо мальчика и девочки, нарисованных на картине, представил себя и Лизу, бредущих в толпе мучеников. Мы плетёмся на Голгофу, в окружении злобно лающих овчарок и садистов-охранников и на наших спинах жёлтые шестиконечные звёзды. По коже озноб прошёл – я ощутил реальность, возникшую из воображения художника. Оторвал глаза от картины и попросил Каролину:

– Пошли домой, я устал.

– Я тоже устала, – ответила она. – Посидим в скверике. Полечим твою хандру.

Рассчитались, вышли на улицу и молча поплелись к скверику. Издали заприметил незанятую скамейку перед ажурным фонтанчиком и резко ускорил шаг, оторвавшись от Каролины. Завладев скамейкой, победно махнул рукой, приглашая Каролину присоединиться. Она подошла не спеша. Присела. Осмотрелась.

– Отсюда очень хороший вид, – она кивнула на собор, расположенный с противоположной стороны скверика. – И место спокойное.

– Ты готова меня выслушать?

– Конечно, – лаконично выпалила она, глазом не моргнув.

– Лиза жива!

Каролина вскинула брови.

– Не может быть!

– Может!

Я сбивчиво рассказал о чудесном спасении. Реакция Каролины ожидаемая. Она возликовала и упоённо, от всего сердца поздравила.

– Вот, здорово! Значит, вы когда-нибудь встретитесь!

– Это зависит… – медленно произнёс я, изучая выражение её лица.

Каролина не позволила договорить и запальчиво прервала.

– В юности у меня было схожее происшествие. Группа студентов, шесть человек, собралась покорить Говерлу, самую высокую гору в Карпатах. Дело было зимой. Неожиданно спустилась лавина и накрыла всю группу. Не выжил никто. А я перед последним подъёмом сломала ногу и осталась в нижнем лагере. Оттуда другая группа переправила меня в госпиталь. Вдобавок я схватила воспаление лёгких и лежала с температурой под сорок. Пока разобрались, прошло дня три. Родители уже потеряли надежду…

Каролина замолкла, ожидая восторженной реплики. Я угрюмо молчал, раздражённый неуместной болтовнёй, к делу не относящейся. Каролина осознала оплошность и нежно взяла под руку.

– Извини, что прервала тебя. Идём домой. По дороге расскажешь.

Я высвободился из объятий, причём более резко, чем следовало, поднялся со скамейки и проворчал.

– Серьёзные дела на ходу не решаются. Поговорим дома.