Запретная любовь. Forbidden Love

– Лизонька, любимая… успокойся, – пытался докричаться и удержать её возле себя, опасаясь, что удивительный сон исчезнет.

– Лиза! Ты меня слышишь!? Скажи, что-нибудь!

Рыдания стали затихать. Я продолжал говорить, постепенно овладевая её вниманием. Наконец, Лиза остыла.

– Перед вылетом нас собрали в просмотровом зале. Сначала унизительный личный досмотр, к которому и в тюрьме трудно привыкнуть: задний проход, передний, рот, уши. Тщательная проверка багажа, пограничный контроль. Охранники торопились – полагалось быть на космодроме за два часа до старта космического корабля, и чтобы компенсировать время, потраченное переусердствовавшими таможенниками, часть людей запихнули в грузовой лифт. Его и так загрузили вещами до самого потолка. Превышение грузоподъёмности – грубейшее нарушение правил техники безопасности, но охрану это не волновало. Толкачи утрамбовали лифт, как консервную банку, и закрыли дверь. Не хватало воздуха. Я не могла дышать.

– Это же не Освенцим!

– А тоже подумала тогда об Освенциме. Что запустят удушающий газ, и всем нам конец. Отлегло на душе, когда увидела в кабинке охранника. Лифт не трогался. Народ возмущался – физически слабые задыхались, просили открыть дверь. Но вместо того чтобы выпустить из душегубки несколько человек и сделать ещё одну ходку, охранник взбесился и начал прыгать. Лифт стоял на месте. Он вытащил пистолет и приказал всем по его команде прыгнуть одновременно. Прыгнули раз, другой, третий. Тросы лопнули, не выдержав перегрузок и резких рывков. Лифт рухнул в шахту. Все, кто в нём находился, человек двадцать, погибли. Кто от травм, кто от удушья. Представляешь, что там творилось? Когда спасатели добрались до лифта и открыли его, я оказалась единственной, подававшей признаки жизни, хотя имела множество переломов и черепно-мозговую травму.

– Какой ужас…

– То, что я выжила? – Лиза не утратила чувство мрачного юмора.

– Я не это хотел сказать. То, что произошло.

– О крушении грузового лифта власти не оповестили средства массовой информации. Поэтому ты ничего не знал. Почему они утаили правду? Тяжело влезть в безумные головы. Через несколько часов произошла катастрофа над мысом Канаверал. Все находившиеся в лифте, так или иначе, погибли бы в катастрофе. Возможно, поэтому они умолчали об аварии лифта. Зачем ещё больше будоражить общественное мнение и начинать дополнительное расследование? К великой радости вашингтонских стражей морали и нравственности, нерадужные, высылаемые на Луну, погибли. А где это произошло, на земле или в воздухе, не имело для них значения.

Она замерла. Потрясённый рассказом, я вымолвил еле слышно:

– Как ты сейчас?

– Три месяца провалялась в госпитале. Первое время была без сознания. Мне делали трепанацию черепа. Моё имя автоматически оказалось в списке погибших, и когда я попала в госпиталь, врачи, считая, что не выживу, не доложили наверх. Так я осталась в списке погибших. Но, как видишь, выкарабкалась. Чувствую себя слабо, мучают головные боли. И правая нога… Прихрамываю… Но жива, слава богу. Жива.

– Где ты сейчас? С Ричардом? – ненавистное имя сорвалось с языка, и я оцепенел, затаил дыхание, ожидая ответ.

Лиза замолкла. Угадал? Попал в точку? Я не торопил с ответом, побаиваясь услышать: «Да». Наступило нестерпимо долгое молчание. Наконец, с ненарочитыми передышками Лиза заговорила. Слова давались с трудом.

– Ричард погиб… На «Аргонавте»… Его тоже арестовали. Как моего сожителя, признали соучастником покушения. Нас отправляли на Луну одним рейсом. Но… Ричард погиб. А мне повезло.

Смешанное чувство – радость и злость, смешались в кучу, раздирая на части душу. При упоминании о Ричарде, требуя непрощение, бурно вознегодовала пуританская часть души. «Она постоянно обманывала и ханжески изображала любовь. Возможно, перед нашей встречей в Фараковэй, провела с ним бурную ночь». – Вторая половина души, иудео-христианская, благоразумная и страдальческая, тянула на свою сторону и призывала к отпущению грехов: «После случившегося, не ты ей Судья. Всё происходившее в прежней жизни, сейчас, когда Всевышний её уберёг и помиловал, значения не имеет. Соперника нет. Ревновать не к кому. Ты ведь и сам не безгрешен, – подумал я с издёвкой, – дорогой друг-моралист, Роберт Маркус».

– Теперь я начинаю новую жизнь, – кротко молвила Лиза. – С нового листа.

– Где ты находишься? – нежно спросил, закрывая страницу совместной жизни «Ссоры, измены, распри».

– С мамами. Они меня уже оплакали. Им ведь не сообщили, что я осталась жива.

– А где Ханна?

– С нами.

– Ты не боишься? – опомнился, вспомнив, что Лиза наговорила много запретного.

– Чего?

– Говорить…

– Я живу у мам и могу говорить спокойно. Какой-то папин друг сделал для них защищённый канал связи.

Послышались голоса, Лиза отвела голову и кому-то промолвила: «Я заканчиваю», – затем вернулась ко мне:

– Извини, я вынуждена прерваться. Позвоню завтра. Когда тебе удобно, утром или в это же время?

– Я перезвоню сам.

– Нет, лучше я позвоню. Ты забыл, что мамы тебя ненавидят?

– Тогда часов в десять вечера. Время парижское. Тебе удобно?

Лиза задумалась.