Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

В той же «Исповеди» он укоряет себя в писательстве, ибо оно средство получить «рукоплескания и громадные деньги за ничтожный труд». Неужто он в самом деле считал «Войну и мир» «ничтожным трудом»? Софья Андреевна утверждала, что тщеславие – главная черта ее мужа. Возможно, что в этом он был с ней согласен и подобным уничижением пытался изжить ненавистный грех? (Впрочем, такое не раз бывало. В Петрарке естественно совмещались его безумное славолюбие и призывы к покорности и смирению.)

Ощущение собственного гения как вины, навязчивое стремление (сходное с idеe fixe) уравнять себя с множеством. И сам же опровергает себя, когда откровенно говорит о своем «живом воображении». В нем-то и состоит все дело. Люди с «живым воображением» не смогут при всем своем желании думать и чувствовать так, как люди, которые его лишены, – они и мыслят и ощущают с утроенной силой и энергией.

Характерно место, где он говорит о нетерпимости православия, о его неспособности к экуменичности. Так оно было, так оно есть.

Жизнь – это маленькие победы и окончательное поражение.

Аксенов с годами стал простодушней. Рассказывает на телевидении, что «стал теперь интеллектуалом. В России писатель и интеллектуал – это разные, разные понятия. Я прочитал Бахтина и Данте». Очень трогательно сообщает, что «Московскую сагу» называют «Войной и миром» двадцатого века».

Во все времена – и в давно прошедшие, и в недавние, и нынче, и завтра – диссиденты – благородные люди. Во всяком случае, в большинстве. Многие отличались умом. Трезвых не было никогда. Всего их незаурядного мужества не хватило им для трезвого взгляда на тех, за кого они шли на муку.

Какая счастливая находка выражение «аз многогрешный». Тут и смирение, и самодовольство, и уверенность, что Господь простит, и убежденность, что если одним грехом будет больше, этот мир не обвалится, не рухнет, как-нибудь перебьется.

Интерлюдия

В этих записях я себе не отказал в простосердечном удовольствии заметить, что в «Пропавшем сюжете» был и диагноз и прогноз. Трудно забыть, в каком чаду писал я в Ялте в дождливом марте восемьдесят пятого года эту свою заветную пьесу. В Москве доживал свой век Черненко, шла суетная и лживая жизнь, не только каждое печатное слово – лживым был воздух, которым дышали. Бесплодная мертвая фразеология лезла с экранов, из радиоточек, с газетных полос – из всех щелей. И этот трупный яд назывался заботой об общественном благе.

Стало окончательно ясно, что ложь доктрины смешала в своем котле и фарисействующих шутов, и героические натуры в один исторический абсурд. Стоит лишь предать свое дело, призвание, семью и любовь, чтоб осчастливить род человеческий, – и жизнь становится сочиненной, сразу и навсегда утрачивает и суть свою, и естественный облик. Ты больше себе не принадлежишь, отныне ты всего лишь частица трагического маскарада. Я вспоминал слова Сантаяны: «Наибольшую пользу приносим мы людям, отстаивая личные цели, ни в коем случае не общественные».

Работалось славно, весело, молодо, я с грустью вставал из-за стола. Вечером я гулял вдоль моря, оно уже терпко пахло весной.

Роман Мукомолов. Автор книги «Мечу бисер».

Сидит порочная яркая дрянь, в густо накрашенных губах – сигарета, медленно цедит: не терплю лжи…

И Пушкин и Гоголь – комические фамилии, а как величественно звучат!

Гоголь в Петербурге в 1831-м. Мал, худ, сероглаз, кривоватый нос, напоминающий птичий клюв. Губы тонкие, на голове хохолок. («Гоголек», – называл его Жуковский.)