Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Шиллер сетовал, что «греческий дух» Гете был «ввергнут в этот северный мир» и заменил интуицию понятием. Но Гете не мог быть просто поэтом. Бог дал ему интеллект мыслителя. Возможно, Германия и потеряла, ибо родине было важнее чувство, но человечество приобрело – поэзия все же непереводима, а мысль – общее достояние.

Вот, кстати, один любопытный штрих. Когда Наполеон беседовал с Гете, он не проявил интереса к року, который волновал собеседника. «Рок, – сказал Бонапарт, – это политика». Всякий стратегический взгляд чужд поэтической предпосылке. И он естественно игнорирует ту малозначимую деталь, что понятие рока дышит поэзией.

Женщина-радиодиктор для зрячего что любая женщина для слепого.

Старость. Пришло благополучие. В каждой комнате у него по телефонному аппарату, и ни один из них не звонит.

Пусть Чернышевский печатал «Что делать?», сидя в крепости, в дни Александра Второго – все ж либеральная эпоха! Но и Вильгельм Кюхельбекер, сидя в Свеаборгской темнице, даже при Николае Палкине напечатал мистерию «Ижорский», хотя, разумеется, под псевдонимом. Синявскому такое не снилось!

– Подозрительный все же народ эфиопы. Вот у Пушкина дядя – Павел Исаакович.

– А я ехала в метро до Театральной. На Тверской входит негр. Я посмотрела, голову на отсеченье – еврей!

«Ум ищет божества, а сердце не находит». Именно так, а не наоборот! Уже в восемнадцать лет Пушкин понял то, чего не понять другим даже и на исходе жизни.

Годы обостряют пороки и заметно притупляют достоинства.

– Я вам сознаюсь как поэт: глаза поседели от испытаний.

Убийц царя клеймят справедливо. Но Витте, пользующийся сейчас благосклонностью либеральных умов, внушал Лопухину, чтобы тот склонил через своих провокаторов террористов к цареубийству. Тогда Николая сменил бы на троне Михаил, находившийся под влиянием Витте. (Об этом пишет Борис Николаевский в своей заслужившей признание книге.) В политике не спасут вас от варварства ни образованность, ни прогрессивность.

Покойный Каверин любил напомнить, что пользовался вниманием дам. «Ну, Ходасевич, – рассказывал он, – был человек довольно потешный. Берберова сидит у меня, а он ждет ее, мерзнет в саду на скамейке».

Гоголевскую фразу о половом, который был так вертляв, что его лица нельзя было и разглядеть, Мейерхольд (по свидетельству Александра Гладкова) считал впечатляющим примером выразительных возможностей реализма.

Бедный Мейерхольд! Он и в творчестве должен был искать себе покровителей, и в жизни – дружил с партийными боссами, всегда сторонился оппозиционеров. Гладков пишет об этом с глубокой симпатией, подчеркивая его чистоту и неизменную благонамеренность, «оберегает репутацию», замаранную клеветниками.

Но ничего не помогло. Ни Гоголь в искусстве, ни начальники – в жизни. И творчество его было отвергнуто, и жизнь была у него отнята.

Гладкова я знал совсем неплохо. Помню и первую его жену – ермоловку Тормохову, и вторую – товстоноговку Эмму Попову. Он странным образом сочетал в себе доброжелательность, простодушие и сумасшедшую обидчивость. Видимо, вперехлеб настрадался. Как литератор мог сделать больше, его сломали достаточно быстро, перешибли ему становой хребет.

Девушка тяжелая, как шапка Мономаха.

Телеопрос москвичей – «Кто такие Минин и Пожарский?» Не знает никто.

Большие писатели к концу жизни становятся безразличны к режимам, если они им обеспечивают необходимое благополучие и относительную возможность творчества. И Горький, после всех колебаний, принял приглашение Сталина, отправился в золотую клетку, Генрих Манн поехал к Пику и Ульбрихту.

Знакомясь с новой работой авангардиста, я – зритель, я – слушатель, я – читатель, кто угодно, но не соучастник. Худо дело.

Источники не должны вас связывать – Шекспир опирался на хроники Голиншеда, что не мешало его свободе.

О главном православном отечества Владимире Вольфовиче Жириновском точнее всех сказал Достоевский: «За невозможностью стать русским стал славянофилом».

9 мая 1995 г. Все забыты и все забыто.

Воспоминания ветерана: я пришел мальцом, стал орденоносцем, стал беззаветно преданным.

Еще о политическом театре.

Шнайдер называл анархистов инсталляторами за то, что для них в низвержении социальных институтов была своя притягательная эстетика. Такие же инсталляторы и постмодернисты: для них разрушение – факт искусства ничуть не меньший, чем созидание. Можно поэтому и анархизм назвать политическим постмодерном.

На каждого матроса Железняка найдется своя утонченная Люба Альтшуль, верящая, что с нею караул не устанет.

Ни тебе динариев, ни ефимков, ни талеров… Так вздыхал господин изрядного вежества.

Непоследовательность в крови человечества, но для титанов она почти обязательна. В своей «Исповеди» Толстой высмеивал «сумасшедшую уверенность» писателей в своем праве учить людей и отрекался от нее. Но – каждодневно учил человечество.