Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Новая профессия – речетолкатели. Надгробная речь на кладбище оплачивается по таксе. Плата, надо сказать, очень скромная. Что ж такого? В письменной литературе некролог – это традиционный жанр. Вот и в устном творчестве появились специалисты и мастера.

Сановник со вкусом рассказывал в обществе о чудесах и о всеведении Тибета. Почти неизбежная тяга к мистике, сопровождающая агонию. (Комментарий, сделанный в 1990-х: Вот и А. Н. Яковлев пришел к буддизму.)

Даже те небольшие знания, которые мы приобрели, как правило, нас ни к чему не обязывают. В новых оценках мы исходим не из новых знаний, а из новых позиций.

Архиидейная орхидея – молодая пригожая функционерка.

Коллективистская суть религии. Она всегда в конфронтации с личностным началом. Вот почему в конце концов монопольная партия сочла возможным сотрудничество и даже союз с церковью.

Чем внимательнее читатель, тем сложней его отношения с автором. Сплошь и рядом автор пишет одно, читатель вычитывает другое. Авторская стилистика скрытого внушения сталкивается с читательской стилистикой декодирования.

Характер – это позвоночник таланта.

Ленин говорил, что «раб… который оправдывает и прикрашивает свое рабство… есть вызывающий законное чувство негодования, презрения и омерзения холуй и хам». Стыдно быть рабами царизма, можно и лестно быть рабами партии. Естественно, его ленинской партии.

Унылый субъект – в глазах геморрой.

Опричник-отличник.

За плохой вкус власть предлагает хорошие деньги. Да и дешевый оптимизм дорого стоит.

Паскаль мог сказать: «Я ненавижу свое „я”». Люди, устроенные попроще, находят для ненависти иные объекты.

Как больно сегодня думать о том, что знаменитую строку «я тот, кого никто не любит» произнесли с одинаковым правом и Демон, и автор «Демона».

У каждого свой путь к освобождению. Исихаст уходит от мира, солипсист – от среды, народолюбец начала века искал свободы в причащении к массе, то есть отказе от тяготившей индивидуальности. Душа, отрекающаяся от себя самой, причем отрекающаяся с упоением. Сия коллективная модель свободы потом незаметно стала проверенной моделью личной безопасности – ведь репрессируют вышедшего из толпы, а не того, кто в ней укрылся.

Так нелегко умереть из-за женщины, когда с ней хочется жить.

Кокетке – независимо от ее пола: «Hubsch bist du nicht, aber – dumm!»

Ничто так не радует в художестве и не имеет такой цены, как догадка!

Эсхил был актером (корифеем из хора). И он, и Шекспир, и Мольер были, что называется, средние актеры. Естественно. Слишком много понимали и знали.

Сколько репутаций и мифов разрушила бы свобода творчества! (Комментарий, сделанный в 1990-х: Так и вышло. Когда это произошло, все эти голые короли завыли от ужаса, бешенства и злобы.)

Любовь – это единственная возможность забыть о себе.

Когда возникает это коварное ощущение завершенности, необходимо найти в себе силы сделать следующий шаг – тут-то и может дохнуть художеством.

Немецкий романтизм – полет в пределах. Парение в определенных границах.

Есть ли смысл в обличении власти, которой все про себя известно и про которую все известно?

Сальвадор де Мадарьяга приписывал полякам «хорошее чувство абсурдного», которое объяснял отсутствием фатализма. Чем дольше живешь, тем отчетливей видишь, что «чувство абсурдного» планетарно. Стоит разобраться и в том, насколько присутствие фатализма нивелирует нашу склонность к абсурду, – похоже, оно с ним примиряет.

Интерлюдия

Не так важна подлинная цена того или иного события – важно то, как ты его ощущаешь в тот миг, когда оно происходит. Помню раннюю осень 1961-го, перетекание сентября в октябрь, день был на удивление теплый, настоящее бабье лето. Вышел я из здания МХАТа, только что отдав свою пьесу «Друзья и годы» для постановки. И сразу столкнулся с актрисой Е. П., которая знала, чем был я тут занят. «А славно жить?» – спросила она. Что-то, видно, посверкивало в моих глазах. И МХАТ в ту пору уж был не тот, и пьеса была не бог весть что, а вот поди ж ты! – все это значило нечто существенное для меня. А Камергерский был голосист и, как нарочно, весь залит солнцем. «А славно жить…» Все так и было.

Кичиться бедностью – такая же пошлость, как чваниться своим богатством.