Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Академики Раушенбах и Волькенштейн выступили с заявлением, что призыв студентов с последующей двухгодичной службой отрицательно сказывается на их развитии и ограничивает в дальнейшем их интеллектуальную отдачу. Двое генералов выступили с возражением: ряд видных военных, и мы в том числе, сначала служили долгое время и лишь потом взялись за учебу – как видите, степеней достигли, что аттестует наш интеллект. Аргументация эта так трогательна, что в полном смысле обезоруживает.

Привлекательные идеи, как правило, самые опасные. Кровавая идея свободы. Безумная идея равенства.

Во время проповеди творит священник, во время исповеди – прихожанин. Я полагаю, что у второго больше шансов оказаться художником.

Патриотический обед на дворянских выборах в Туле. На обеде присутствует Толстой. Выступает главный оратор: «За веру мы готовы на костер, за отечество – на плаху, за царя – на смерть…» Толстой – хмуро: «А за гривенник – на все». Знал, как дешевы клятвы. Дешевле гривенника.

Сколь ни странно, именно нетерпимость придает мысли законченность.

Иногда расставаться со старым врагом еще грустней, чем со старым другом.

Взял слово и, подержав его, передал другому.

Множество русских писателей (и такие, как Блок) кажутся нынче столь недалекими рядом с Буниным и Булгаковым. Бесспорно, и тот и другой раньше прочих поняли всю самоубийственность воинствующего эгалитаризма, но прежде чем восхититься их зоркостью, вспомним еще об их брезгливости, об их врожденном антидемократизме. Иной раз общественные пристрастия почти заменяют силу прозрения.

Критик дал произведению «год жизни». Но дело ведь скорее не в том, забудут ли его через год. Важно, вспомнят ли через сорок лет.

Блок назвал Александра Бенуа, как известно, «жизнерадостным трупом». Бенуа, естественно, я не знал, но зато весь мой век в литературе (во всяком случае, до сих пор) благополучно прошел среди этой жизнеутверждающей мертвечины.

Тоска, должно быть, – служить оракулом!

Обольститель начинает письмо: «О, предмет моего домогательства!»

(Апрель 1982 г.) Главная мысль моего «Странника»: народная идея – величина капитальная, можно даже сказать – постоянная, ибо это идея не политическая. Национальная идея – подвижная, гибкая, неустойчивая, глубоко идеологизированная. И политическая по определению. Мораль ее всегда относительна. Народ тяготеет к приумножению, к вбиранию разнообразных этносов, нация хочет отсечь чужаков и оградить себя от мира. Обе идеи могут совпасть только в своей исходной точке. Развиваясь – расходятся и отдаляются. Как иначе, если в основе первой – всегда утверждение всеобщности, в основе же второй – исключительности. Первая – это здоровье духа, а вторая – его болезнь. В пору единой судьбы человечества это особенно очевидно. К несчастью, наш век – это век больной. Граждане мира в нем изгои. Так оно, впрочем, было и прежде. Вспомнилась карамзинская строчка: «Россия, торжествуй, – сказал я, – без меня». В самом деле нет места на этом празднике. Век за веком – а все слетают с губ странника фатальные слова: «без меня».

Предпочтительней быть предметом обличения, нежели предметом насмешки.

Политический роман? Но ведь где политика – там публицистика, там полемика. Толстой был уверен, что «политическое исключает художественное». Категорично, но надо иметь исполинскую силу, какою был одарен Достоевский, чтобы дерзнуть на такой роман без опасения стать резонером.

Отвык не только от выяснения всяких запутанных отношений, но и от самих отношений.

У писателя надпись на календаре: «Непременно поговорить о душе». Я взглянул на него с молитвенным трепетом. Оказалось, он хотел сообщить водопроводчику о неисправном душе.

Ностальгическая литература, воскрешающая детали и ауру промчавшихся лет, почти обречена на успех. Трогает, волнует, томит. Правда, случается, что и ранит, как неожиданно обнаруженное, забытое старое письмо. (Позднейший комментарий: Двадцатипятилетняя жизнь «Покровских ворот» подтверждает это соображение.)

Бугай с подозрением на инфантильность.

Термин «гипотеза» – дань этикету. Для того, кто предлагает теорию, она безусловна и бесспорна. Скрепя сердце он соблюдает корректность и называет гипотезой истину.

«Религиозные дамы мельчат религию», – так написал Чехов Суворину. Дело, конечно, не только в дамах. Адепты опасны для всякого дела – они нетерпимы, склонны к сектантству, узки, суетливо восторженны. Учитель очень часто и шире и гибче своих учеников.

Столь глубоко интимная сфера, как словесность, в контексте истории обнаруживает все свойства артельности. В каком-то смысле литература – семейная копилка, ларец, из которого родственники вынимают денежку в трудную для себя минуту. Можно ее уподобить и ярмарке, где ходкий товар никогда не залеживается. Обмен – процесс физиологический, можно сказать, вполне естественный, – то, что публично, то неизбежно становится общим достоянием.