Жан Расин и другие

И весь последний год жизни Расина заполнен именно этими двумя заботами, переплетающимися и даже сливающимися, а не отменяющими друг друга в его сознании: заботой о благосостоянии семейства и заботой о спасении души. И сыну он старается внушить благочестие такого толка, которое полагает честный, ревностный труд, приумножение семейного достатка, упрочение положения в обществе не только совместимыми с истинной верой, но обязательными для богомольного мирянина в расцвете лет. Советы любить Бога, положиться на Бога, размышлять о Боге занимают немалую часть расиновских писем к сыну; но не многим реже мелькают там и такие увещевания: «Никогда не забывайте, что состояние у нас очень скромное и что вы должны больше рассчитывать на собственный труд, чем на наследство, которое будет поделено на много частей. Я желал бы преуспеть больше; теперь ваша очередь потрудиться: я приближаюсь к тому возрасту, когда главной моей заботой должно стать спасение души». До последних дней Расин относится со всей серьезностью к денежным делам, даже самым мелким: Жана-Батиста он хвалит за то, что тот не пишет друзьям, следовательно, не разоряется на почту (в те времена действительно дорогую услугу), зато журит за намерение купить парик, и проблема эта обсуждается не только в кругу семьи, но и с друзьями. В таком аккуратном обращении с деньгами Расин, как и подобает доброму буржуа, видит закон долга и чести: «Господин де Монтарси, которого я встретил на днях, сказал мне, что господин де Бомбард передал вам тридцать испанских пистолей. Вы напрасно ничего мне об этом не написали, потому что я ему дал только триста франков[109], но вы, наверное, полагаете, что это дурной тон – говорить о таких пустяках, равно как и сообщать нам, сколько у вас осталось денег по приезде. Мы-то, люди семейные, смотрим на дело проще и не думаем, что уменье считать деньги недостойно порядочного человека».

Но этого желанного сочетания искренней набожности и твердого стояния на земле Расин так и не сумел взрастить ни в ком из своих детей. Средняя его дочь, Элизабет, ушла в монастырь вслед за Анной; две другие остались в миру, но замуж не вышли. Жан-Батист после смерти отца явился ко двору, был обласкан королем, получил от него пенсию на воспитание младших сестер и брата; господин де Торси предложил ему на выбор службу во французской миссии либо во Франкфурте, либо в Риме. Он выбрал Рим, полагая, что служить в Германии будет для него разорительно; а теперь, когда он стал главой семьи, ему надо было считать деньги. Итак, он отправился в Рим; но, рассказывает Луи, «он пробыл там недолго, и, получив разрешение продать свою должность дворянина при особе короля, затворился у себя в кабинете со своими книгами и так прожил до шестидесяти девяти лет». Он умер в 1746 году, оставив около 70 000 ливров в наличных деньгах, которые он хранил дома, очевидно не прикасаясь к ним. Немногие дошедшие до нас его письма и бумаги показывают, что в своем уединении он занимался более всего историей янсенизма и был человеком прямым и истово, по-янсенистеки религиозным. В сущности, жизнь его мало чем отличалась от монашеской. Сложные отцовские попытки сохранять равновесие между царем небесным и царем земным Жан-Батист продолжать не захотел и выбрал Бога без всяких оговорок.

А Луи попробовал было стать священником-ораторианцем, но вскоре понял, что истинного призвания не имеет. Он остался в миру, женился; искушения марать бумагу, от которого так строго предостерегал его старшего брата отец (а его самого – мать и Буало), он тоже не сумел преодолеть. Луи сочинил целую поэму под названием «Религия»; едва ли не единственным читательским откликом на нее была суровая отповедь Жана-Батиста. Да еще вспомнил о Луи и позавидовал его мудрой кротости Верлен, когда, обратившись, раздумывал о прошедших веках наивного и простодушного французского благочестия. (Вообще же XVII столетие Верлен как раз упрекал за то, что оно было слишком «галликанским и янсенистским».) Но главным делом его незадачливой жизни было составление биографии отца, комментирование его сочинений, борьба со всеми, кто знал и говорил о нем что-либо, не отвечавшее благочестивому и трогательному образу, который Луи старался создать для потомков. «Мемуары» он писал прежде всего в назидание собственному сыну Жану. Мальчику было тогда тринадцать лет; пошло ли это назидание хоть ему впрок, сказать трудно – бедный юноша погиб в двадцать один год, попав в Кадиксе в наводнение, вызванное Лиссабонским землетрясением.