Женщины в России, 1700–2000

Трансформация гендерного порядка открыла широкие возможности для женского активизма. В Азербайджане, где проходила аналогичная освободительная кампания, режим опирался на азербайджанских женщин-большевичек. Экономическое развитие в азербайджанских городах, в частности в Баку, уже породило промышленный пролетариат и прозападную элиту, из которой вышли многие активисты. Одетые по западной моде, с открытыми лицами, грамотные и экономически независимые, азербайджанские активистки стали олицетворением нового эмансипированного образа жизни для своих более традиционных сестер. Они изобретательно использовали традиционные институты: общественные бани, швейные кружки, женские уголки, а также более современные заведения: женские клубы и собрания делегатов, школы ликвидации безграмотности и подобные. «Благодаря этим каналам азербайджанским женщинам-первопроходцам удалось мобилизовать десятки тысяч женщин. Они способствовали процессу модернизации и государственного строительства советского Азербайджана, иногда выходя за рамки своей роли „суррогатного пролетариата“» [Tohidi 1997: 149].

Однако в Средней Азии сторонниц советской власти из числа коренного населения было немного. Одной из них была Анна Нурхат, росшая в мусульманской, а затем в русской среде. «До Октябрьской революции на бескрайних просторах России не было человека более невежественного, более забитого и порабощенного, чем женщины Востока», — писала Нурхат [Massell 1974: 96]. Одна из первых тюркских писательниц, Нурхат стала активисткой и организатором женщин Средней Азии. Однако та горстка мусульманок, что состояли в советских организациях, не разделяли ее взглядов на изменение роли женщин. В целом среди активисток было значительно больше женщин русского, армянского и еврейского происхождения, чем из коренных народов, и их роль была тем более важна, что изоляция среднеазиатских женщин исключала воздействие на них партийных организаторов-мужчин. Работа на благо мусульманок давала приезжим женщинам возможность действовать, рисковать, а также реализовать на деле свои глубокие и искренние идеалы. Большинство из них были одиноки, в возрасте от 20 до 30 лет. (Интересно, многие ли из них читали Лидию Чарскую?) Проникнутые духом европейских гуманистических традиций, они были искренне потрясены положением среднеазиатских женщин, представлявшимся им настоящим рабством. Как и другие большевистские феминистки, они охотно приняли на себя ответственность за цивилизаторскую миссию: освобождение женщин от угнетения, вовлечение их в общественную жизнь и создание основ для равенства с мужчинами. Более того, активистки Женотдела стремились формировать государственную политику, оказывая давление на партийных и местных чиновников, чтобы вынудить их смягчить то, что они считали «патриархальным угнетением» среднеазиатских женщин[249]. В результате некоторым из них пришлось заплатить за это жизнью.

Первые шаги были скромными, но важными. К 1920 году активистки создали в регионе женские группы. Они организовывали эксклюзивно женские общественные клубы, предоставлявшие медицинские, юридические и образовательные услуги в безопасной обстановке вне дома, где местные женщины могли чувствовать себя свободно. Активистки работали над повышением уровня женской грамотности, который в некоторых регионах составлял всего 1 %. Постепенно они начали привлекать к партийной и общественной деятельности и местных женщин, в первую очередь из бедных семей, которым было почти нечего терять. Затем Москва изменила курс. На протяжении всего 1926 года партия активизировала кампанию, и к концу года политику постепенных шагов сменила сокрушительная атака на местные обычаи. Для Москвы целью было не само по себе освобождение женщин, а производство новых советских граждан и рабочих. Как писал ведущий партийный аналитик по делам Центральной Азии, речь никогда не шла о том, чтобы борьба с женским рабством становилась самоцелью[250]. Для активисток Женотдела на местах этот вопрос представлялся не столь однозначным.