Женщины в России, 1700–2000

Драконовское трудовое законодательство от 26 декабря 1941 года распространялось как на мужчин, так и на женщин. По закону самовольная отлучка с оборонного предприятия наказывалась лишением свободы на срок от пяти до восьми лет. В середине апреля 1943 года воинская дисциплина стала распространяться также и на работников телеграфа, железнодорожного и водного транспорта. Такое законодательство способствовало увеличению контингента исправительно-трудовых лагерей, который тоже вносил огромный вклад в военное производство. Когда немецкие войска подступали к городам, десятки тысяч женщин отправляли рыть противотанковые рвы, строить баррикады и другими способами готовить город к обороне. Большинство работало охотно, понимая, что от их труда зависит их собственная жизнь и жизнь соотечественников. «Тяжело. Болит спина. Нет необходимой обуви, одежды, — писала Раиса Орлова, мобилизованная на заготовку дров в начале октября 1941 года. Дрова нужны были для того, что Москва не вымерзла зимой. — Возвращаться не хотелось — холодно, голодно, но зато — для фронта, для победы» [Орлова 1993: 126–127].

Именно женщины кормили страну, хотя и скудно: в 1943 году женщины составляли 70 % сельскохозяйственной рабочей силы, к 1945 году — 91,7 %. Поскольку мужчины были на фронте, а бездетные женщины мобилизованы на военное производство, работать в сельском хозяйстве приходилось матерям, детям, старикам, а работа стала еще тяжелее: и лошадей, и тракторы конфисковали на нужды армии. Оставшиеся тракторы работали без отдыха. Ими управляли и обслуживали их женщины, прошедшие ускоренные курсы обучения, где до тех пор учились почти исключительно мужчины. Колхозницам было объявлено, что весенний сев — тоже участок фронта, а трактористки — солдаты на колхозной земле[262]. В период с 1940 по 1944 год доля женщин среди трактористов возросла с 4 до 81 %. Без запчастей, со строгим нормированием смазочных материалов, работа на тракторе стала по-настоящему тяжелой. По воспоминаниям одной трактористки, спали они по три — четыре часа в день и вопреки всем правилам подолгу прогревали двигатели открытым огнем. Смазочные материалы и топливо выдавали по норме, и за каждую каплю трактористки отвечали головой[263]. Еще тяжелее была доля женщин в колхозах, где не было ни тракторов, ни тяглового скота: им пришлось впрягаться в плуг самим. Получая за колхозную работу гроши, крестьянские семьи существовали в основном за счет того, что женщинам с горем пополам удавалось вырастить на собственных огородах. И сельское, и городское население голодало.

Во время Великой Отечественной войны в СССР, собственно говоря, не было тыла в строгом смысле этого слова — ни места, так или иначе не затронутого войной, ни простого человека, избежавшего мобилизации, страданий и потерь. Военные годы стали временем лишений для всех, кроме самых привилегированных партийных руководителей. В 1941 году правительство вновь ввело карточную систему. Размер обеспечения зависел от работы: максимальная норма — 1,2 килограмма хлеба в день — для рабочих тяжелой промышленности; дети и беременные женщины получали от 300 до 400 граммов — по сути, голодный паек. Мобилизация на работу в оборонной сфере могла даже означать улучшение питания для женщин, занимавших низко-статусные должности, например учительниц.

Во время войны моя семья наконец-то стала досыта наедаться, это не учительский паек — четыреста грамм хлеба на взрослого да по двести на детей. Там уже восемьсот граммов хлеба, рабочая карточка. На детей крупы там, и прочее, и прочее. Ну вот, голодали — что учительская зарплата? [Engel, Posadskaya-Vanderbeck 1998: 170].

Люди и в самом деле голодали почти все время. Только фронтовики и рабочие военной промышленности получали паек, достаточный для выживания. Остальным приходилось добывать себе пропитание, матери вынуждены были изобретать всевозможные способы прокормить своих детей. В первые годы войны советские граждане съедали примерно на две трети меньше продуктов, чем в 1940 году. Особенно суровой была жизнь зимой 1941–1942 года, когда зрелище мужчин и женщин, падающих замертво от голода на московских улицах, стало настолько обычным делом, что на это никто не обращал внимания.