Женщины в России, 1700–2000

Старые обычаи сохраняли свое влияние — в особенности тогда, когда дело касалось замужества, остававшегося по-прежнему главной жизненной целью дворянских девушек. Поднимая планку возраста, по достижении которого женщинам разрешалось принять постриг, Петр ставил перед собой задачу сделать брак и воспитание детей единственно возможным для женщины путем. На женщину, жившую в одиночестве, общество смотрело осуждающе. Если женщине не удавалось выйти замуж, ей суждено было провести десятки лет приживалкой в чужом доме. Такая перспектива, разумеется, внушала ужас. «Боже, как я стара, но что же делать», — писала в своем дневнике Анна Оленина, когда ей, все еще незамужней, исполнилось 20 лет [Оленина 1994: 89]. Женщины почти не имели права голоса в этом, самом важном в их жизни, решении.

В XVIII веке Русская православная церковь установила минимальный брачный возраст: для девушек — 12 лет, для юношей — 14. До конца века, если не дольше, девушки вступали в брак в очень юном возрасте. Дворянин Андрей Болотов в 1764 году женился на 13-летней девочке. Анне Лабзиной (урожденной Яковлевой, 1758–1821) тоже было 13 лет, когда она вышла замуж за Александра Карамышева. Неопытность невесты в жизни и в обращении с мужчинами позволяла обеспечить полный родительский контроль над выбором супруга и девственностью невесты. «И так дело было решено без меня», — вспоминала позже Лабзина [Лабзина 2010]. По мере того как повышался женский брачный возраст, судя по отдельным свидетельствам, на протяжении XVIII века у женщин появлялось все больше возможностей сформировать собственные предпочтения. Однако действовать в соответствии с этими предпочтениями им удавалось редко.

Браки по сговору между родителями, опекунами или другими старшими родственниками оставались общим правилом. Указ Петра о согласии жениха и невесты на брак зачастую соблюдался исключительно формально. В своем исследовании жизни послепетровской служилой знати Бренда Михан-Уотерс подчеркивает утилитарные задачи брака. «Брак мог приумножить семейное богатство (с помощью состоятельной невестки); укрепить политические союзы; обеспечить продвижение по карьерной лестнице; поддержать или повысить семейный статус» [Meehan-Waters 1982]. В сравнении с подобными соображениями чувства жениха и невесты считались несущественными. Михан-Уотерс приводит в пример княгиню Екатерину Долгорукову, страстно влюбленную в брата прусского посла. Екатерина покорилась воле отца и в 1729 году обручилась с 15-летним императором Петром II, к которому до конца жизни питала отвращение.

Софья Скалон рассказывает похожую историю своего дяди, Николая Васильевича Капниста, старшего и любимейшего сына весьма состоятельной матери. В конце XVIII века (ни в мемуарах Скалон, ни в примечаниях к ним точные даты не указаны) мать велела ему оставить государственную службу и жениться на женщине из хорошей семьи, которую он «вовсе не любил». Его жена горько страдала всю оставшуюся жизнь [Подольская 1988: 463]. Несмотря на все попытки Петра Великого привести систему в порядок, русскую политическую жизнь по-прежнему определяли протекция и кумовство. В этих играх незамужние дочери становились пешками, которые главы семей разменивали для защиты семейных интересов[18].