Женщины в России, 1700–2000

Еще больше усложняло ситуацию то, что полемика вокруг сексуальности носила отчетливо гендерно обусловленный характер. В 1920-е годы ученые и специалисты, негодовавшие по поводу сексуальной жизни только ради удовольствия, отождествляли сексуальность с женщинами. Например, плакаты о здоровье, направленные на искоренение венерических заболеваний и предостерегающие от случайных половых связей, представляли мужчин жертвами венерической инфекции, а женщин — ее источником. На таких плакатах женщины, забывшие свое место, изображались больными и опасными для мужчин. Большинство «старых большевиков» считали, что сексуальные эксперименты отвлекают от серьезного дела революции. Сам Ленин занимал в этом вопросе консервативную позицию. В своем интервью немецкой коммунистке Кларе Цеткин, получившем широкую огласку после его смерти в 1924 году, Ленин якобы заявил: «Революция требует от масс, от личности сосредоточения, напряжения сил. Она не терпит оргиастических состояний…» Женщинам, «у которых личный роман переплетается с политикой», нельзя было доверять борьбу[190]. Александра Коллонтай, оттесненная на обочину политической жизни из-за своей принадлежности к Рабочей оппозиции, стала символом опасности сексуального распутства. Коллонтай не скрывала своих романов. В ее повести «Любовь трех поколений», опубликованной в 1923 году, изображена молодая женщина, удовлетворяющая свое сексуальное желание так же, как удовлетворяла бы любую физическую потребность. По словам ее критиков, Коллонтай учила, что заняться сексом — все равно что выпить стакан воды, чтобы утолить жажду. Эта «теория стакана воды», пародирующая мысль Коллонтай, стала отождествляться с ее идеями и служила для их дискредитации.

Рабочие с матками?

Как бы ни относилась власть к своим обязательствам относительно женской эмансипации, она в любом случае нуждалась в услугах женщин для воспроизводства рабочего класса и восполнения убыли населения после войны и революции. Вот почему пронатализм, то есть политика, направленная на то, чтобы убедить женщин рожать, занимал видное место среди множества зачастую противоречивых посылов, адресованных женщинам в первое послереволюционное десятилетие. Пронатализм ощущался даже в подтексте декрета, который в 1920 году сделал Советский Союз первой в мире страной, легализовавшей аборты. Указ, направленный на защиту здоровья женщин путем предоставления им возможности сделать аборт в гигиеничных больничных условиях, тем не менее осуждал эту процедуру как опасное «зло», порожденное «моральными пережитками» прошлого и тяжелыми экономическими условиями. До тех пор, пока материнство и младенчество не станут достаточно безопасными для того, чтобы нужда в абортах отпала, новое правительство намеревалось бороться с этим «злом» с помощью пропаганды[191]. Плакаты, адресованные горожанкам, давали понять, что здоровая женская сексуальность связана с репродукцией, и предлагали зрителям образы женщин-матерей, окруженных здоровыми детьми. Медицинские советы крестьянкам подчеркивали, что основная цель полового акта — зачатие. Крестьянским женщинам, которые спрашивали в местных газетах советов по поводу контрацепции, могли ответить что-нибудь вроде: «Женщина должна помнить, что ее призвание — рожать», и предостеречь, что ценой отказа от этого призвания могут стать «постоянные болезни», особенно если прибегать к аборту как к методу контроля[192]. Впрочем, крестьянки и сами считали аборт грехом и не стремились к нему. В отсутствие контроля над рождаемостью они, как и их матери когда-то, регулярно рожали детей, обращаясь за помощью к деревенским повитухам, как ни старалась власть демонизировать таких женщин. И все так же они продолжали терять около трети детей в возрасте до года.

Городские женщины были более склонны сопротивляться пронаталистскому давлению. В тяжелых материальных условиях, при отсутствии надлежащего государственного обеспечения ухода за детьми и их воспитания многие рассматривали материнство как бремя, которого следует избегать, а не стремиться к нему. Несмотря на нехватку противозачаточных средств, женщины пытались контролировать свою фертильность всеми возможными способами. Они обращались за советами к специалистам по контролю над рождаемостью и при содействии мужа практиковали прерывание полового акта. Но чаще всего прибегали к абортам. По мере роста числа абортов рождаемость падала. К концу 1920-х годов аборты стали настолько обычным явлением, что в некоторых городах их число значительно превышало число рождений. Врачи и другие эксперты выражали глубокую озабоченность по поводу широкого распространения абортов, которые они рассматривали как угрозу приросту населения. Ссылаясь на «антиобщественный» характер абортов и их «эпидемические» масштабы, они делали упор на потребности государства в детях, а не на потребности женщин в контроле над своей фертильностью[193].

Рис. 16. Плакат, посвященный абортам

Женщины отвечают