Жестокий расцвет

9 мая 1945 года я провел в Таллине. Кто-то сказал, есть приказ: в течение этого дня пьяных военнослужащих задерживать. Разумеется, и я был пьян, но не столько от водки, сколько от сознания того, что пришла победа и что мне посчастли­вилось дожить до нее.

А потом наступили гарнизонные — уже не фронтовые, а именно гарнизонные — будни.

Штаб нашей 8-й армии расформировали и перебросили из Таллина в Раквере. Мы попали в резерв. Офицеров обязали являться на ежедневные военные занятия: стрелковый полк в наступлении, в обороне, бои в лесисто-болотистой местности...

В один прекрасный день поползли слухи, что пребывание в резерве на исходе и вскоре нам предстоит двинуться в дальний путь. К тому времени капитулировала уже и Япония. Между тем упорно говорили, что нас собираются перебросить на Даль­ний Восток.

Услышав об этом, я, честно говоря, пришел в отчаяние. Теперь, когда война кон­чилась и пушки отгремели, я ужасался, что могу оказаться на гарнизонной службе где-нибудь за много тысяч километров от дорогого моему сердцу Ленинграда. Оста­ваться в армии я не собирался, да и данных этого у меня не было. Я мечтал вер­нуться к литературной работе.

Прекрасным летним утром, хотя на дворе была уже середина сентября, я при­ехал в Ленинград, чтобы попросить Прокофьева (он был тогда одним из руководителей Ленинградской писательской организации) помочь мне. С Балтийского вокзала я по­звонил Берггольц. Изложить суть дела по телефону не удалось.

— Сейчас же приезжай,— приказала Ольга. — Дома все расскажешь.

Я поехал. За чашкой кофе Ольга выслушала меня.

— Пойду с тобой к Прокопу,— решительно сказала она. — Он со мной считается, хотя и не бог весть какой поклонник моей музы.

(В своих записках "О моей жизни, книгах и читателях" В. Панова расскаэала, как на одном из пленумов правления Союза писателей, проходившем еще во время войны, Прокофьев бранил поэму "Февральский дневник" и как сразу после его вы­ступления Берггольц прочитала отрывки из поэмы с поистине триумфальным успехом. "Стало ясно, — подчеркнула Панова, — что победа эта и не была бы столь явной, не выступи Прокофьев против ее поэмы". Там же Панова дала и портрет Ольги: "Берг­гольц была очень хороша собою — тоненькая, в черном платье, с головкой золотой, как подсолнечник".)

Ольга стала звонить в Союз писателей, чтобы узнать, когда будет Прокофьев. Ее, видимо, спросили, кто говорит.

— Берггольц, — негромко ответила она и с внезапно вспыхнувшим раздражением тут же повторила по слогам: — Берг-гольц. Вы что, оглохли? Ну да, да. Конечно, Ольга Федоровна.

"Это что-то новое,— невольно подумал я.— Раньше она так не разговаривала".

Выяснилось, что Прокофьев приедет часа через два. Велев мне никуда не отлучаться и отвечать на телефонные звонки, Ольга ушла по своим делам.

Я остался один в ее большой, новой, хорошо обставленной квартире, бродил из комнаты в комнату, перебирал книги (у Ольги никогда не было такой библиотеки, но значительную ее часть теперь составляли книги Макагоненко), листал читательские письма. Они в беспорядке лежали на столе, на стульях, на подоконниках, на вешалке.

То и дело звонил телефон. Незнакомые мужские, женские и даже детские голоса настойчиво стребовали Ольгу Федоровну, хотели точно знать, куда она ушла — не в Союз ли писателей, не на радио ли, не в редакцию ли "Ленинградской правды" — и когда должна вернуться. Особенно настойчиво звонил молодой мужской голос с характерными армейскими интонациями. Я готов был поручиться, что он принадлежал младшему лейтенанту, самое большее лейтенанту.

— Ольга Федоровна еще не прибыла?

— Еще нет.

— Разрешите позвонить через десять минут?

— Пожалуйста.

Ровно через десять минут:

— Ольгу Федоровну.

— Еще не пришла.

— Просим прощения, а вы кто будете? Ее супруг?

— Нет, не супруг. Старый знакомый.

— Товарищ старый знакомый, а вы не в курсе, какой у нее сегодня распорядок дня?

— К сожалению, не в курсе.

— Ах ты мать честная! — Пауза. — Разрешите обратиться к вам с просьбой.

— Пожалуйста.

— Доложите Ольге Федоровне, что сегодня в восемнадцать ноль-ноль у нее выступление в воинской части номер...

Отвечая на телофонные звонки, я вновь и вновь думал о том, как изменилась Ольга, какое чудо произошло в ее жизни за четыре года войны. Отныне она неотдели­ма от Ленишрада, как Исаакиевский собор, как Медный всадник, как Летний сад...

Наконец Ольга вернулась. Я немедленно доложил ей, что сегодня в восем­надцать ноль-ноль и т. д.

— Да что ты говоришь? — с досадой воскликнула Ольга.— Я же их предупредила, что сегодня не смогу. Ну да ладно, как-нибудь выкручусь.

Для храбрости мы опрокинули по рюмке водки и поехали в Союз писателей.

Прокофьев принял меня ласково (в рапповские времена я не раз атаковал его и, в свою очередь, был объектом его резких нападок, в том числе и в стихах, но во вре­мя войны он ко мне заметно переменился). Я рассказал, зачем приехал. Ольга хотела было произнести монолог в мою поддержку, но Прокофьев мягко остановил ее:

— Не надо, Ольга Федоровна, все ясно. Сейчас попробую позвонить одному то­варищу.