Жестокий расцвет

Звонить он стал по вертушке. Меня это, не скрою, обнадежило. Но далее произошло нечто совершенно неожиданное.

— Дмитрий Иванович,— сказал Прокофьев в трубку,— говорит Прокофьев Александр Андреев сын. Как живы, здоровы? — Пауза.— Дмитрий Иванович, я к вам с покорнейшей просьбой. У меня в кабинете сидит некто Левин Лев Ильич, член Союза писателей, наш старый товарищ. Всю войну был на фронте, служил минометчиком, потом военным журналистом. Недавно их редакцию расформировали. Сейчас они стоят в Раквере, но, говорят, их перебрасывают на Дальний Восток. Вот он и просит...

Тут Прокофьев внезапно умолк. Собеседник. видимо, перебил ero. Последовала новая пауза, на этот раз весьма длительная. Во время нее Прокофьев поглядел на меня с испуганным видом.

— Дмитрий Иванович,— пытался он вставить словечко,— минутку, Дмитрий Ива­нович. Он мне этого не говорил. Это мое предположение. Да, да, мое собственное. Просто у меня создалось такое впечатление. А он мне ничего не говорил... Слушаю, Дмитрий Иванович... Понимаю. Есть. Всего хорошего. До свидания.— Положив трубку, Прокофьев расстроенно сказал: — Вот ведь как неладно получилось. Я с ним по-свой­ски, а он со мной официально. Что это еще, говорит, за проситель такой, который во­енные тайны выбалтывает? Кто ему сказал, что штаб Восьмой армии перебрасывают на Дальний Восток? Пусть немедленно явится в Политуправление. Мы с ним поговорим.

Ольга смотрела на меня с ужасом. Да и я, откровенно говоря, испугался не на шутку.

— Что делать? — растерянно спросила Ольга.

— Придется идти в Политуправление, это прямой приказ,— со вздохом сказал Прокофьев.— Снизу позвонишь подполковнику... — Он назвал фамилию, которую я тут же со страху забыл.

Когда вышли на улицу, Ольга сказала:

— Я пойду с тобой. В случае чего,— она многозначительно на меня посмотрела,— скажи, что мы прибыли вместе. Они меня знают. И не вешай носа!

От улицы Воинова, где и поныне находится Ленинградской отделение Союза пи­сателей, до Главного штаба, где помещалось Политуправление, путь не такой уж близкий. Но мы с Ольгой почему-то пошли пешком. Вероятно, нам обоим надо было хоть немного прийти в себя, опомниться, остыть. В то же время мы страшно торопились, почти бежали. Я уговаривал Ольгу идти домой, но она и слышать об этом хотела.

— В случае чего,— твердила она,— обязательно позови меня.

Когда подошли к Главному штабу, отправка на Дальний Восток уже не стра­шила меня, как прежде. Стояла отличная, совсем летняя погода, вовсю светило солнце, а я с тоской думал, как счастлив был всего какой-нибудь час назад, когда разговаривал по телефону с настойчивым лейтенантом.

Ольга осталась на улице, а я вошел в мрачный, как мне показалось, вестибюль Главного штаба и снял трубку висевшего на стене внутреннего телефона.

— Товарищ подполковник! Докладывает капитан административной службы Левин.

— Ах, это Левин. Послушайте, капитан Левин, каким образом вы оказались в Ленинграде?

— У меня командировка.

— Ах командировка. Так вот что. Немедленно отправляйтесь к месту службы. Ваша часть где сейчас находится?

— В Раквере,— ответил я с некоторой опаской: уж не выдаю ли я еще одну военную тайну?

— Вот и отправляйтесь сегодня же в Раквере. И благодарите судьбу. С вами могло быть гораздо хуже. У меня все.

Подполковник повесил трубку, а я еще некоторое время держал ее в руках, не веря своему счастью.

Когда я вышел на улицу, Ольга кинулась ко мне:

— Ну что? Что тебе сказали?

Узнав, что меня с миром отпустили и приказали немедленно убираться восвояси, Ольга была, по-моему, даже разочарована. Она уже приготовилась за меня бороться, драться, пустить в ход все свое влияние... И вдруг все кончилось такими пустяками! Впрочем, она тут же от души расхохоталась:

— Эх ты, недотепа! Даже болтун — находка врага и тот из тебя не получил­ся! Но неужели ты в самом деле сегодня уедешь? Как глупо! Кроме того, что все-таки делать с твоей отправкой на Дальний Восток?

Но меня это уже не волновало. В тот же день, нежно распрощавшись с Ольгой и поблагодарив ее за истинную дружбу, я уехал в Раквере.

А еще через некоторое время воинский эшелон, состоявший из множества теп­лушек, в которых разместился бывший штаб 8-й армии, повез меня на Восток. Но довез только до Новосибирска. Здесь мне было суждено пробыть еще год — на той самой гарнизонной службе, которой я так опасался.

"И ТОЛЬКО ОЧЕНЬ ВЕРНЫЕ ДРУЗЬЯ..."

Летом 1946 года пришел приказ о демобилизации и я простился с Новосибирском. В родную Пермь, где я ненадолго задержался по пути в Ленинград, пришла теле­грамма от Прокофьева и Друзина: "Срочно выезжай для работы критическом отделе "Звезды". Мне оказывалось лестное доверие: после памятного постановления о журна­лах "Звезда" и "Ленинград" редакции обоих журналов обновлялись.