Жизнь адмирала Нахимова

"Точно все в угоду врагу делается нашим начальством, - думает в тоске Павел Степанович. - Все для облегчения планов сдачи города. Теперь, когда неприятель со всех сторон подошел к укреплениям города, Горчаков может уже открыто добиваться оставления Южной и Корабельной сторон".

Адмирал сдает лошадь казаку и с трудом пробирается через комнаты адъютантов в свою спальню. Он едва удерживается от желания повалиться в постель в изорванном сюртуке и запыленных сапогах. Адъютанты - уже было так однажды - способны раздеть его во сне и тогда увидят подтеки, ссадины, контузии.

Стиснув зубы, чтобы не выдать криком мучительную боль, снимает сюртук. Но рубашку перекинуть через голову невозможно. Он рвет ее на груди, сбрасывает медленными движениями плеч и осматривается перед зеркалом. Живот и грудь испещрены синими и багровыми подтеками, следами кованых французских сапог.

"А вот на спине... в спину, кажется, что-то грохнуло", - припоминает адмирал. Через плечо в теплом розовом отсвете зеркала он разглядывает огромную желто-зеленую опухоль, расползающуюся от поясницы до шеи. Не иначе как удар выпуклостью осколка бомбы. Ну, не беда. Главное, чтоб ноги носили и чтоб голова не сдавала.

В дверь стучат.

- К вам от главнокомандующего, Павел Степанович, - сонно и недовольно докладывает Ухтомский.

Торопливо, как вор, сдерживаясь от крика боли, Нахимов прячет избитое тело под свежую рубашку.

- Войдите, Ухтомский. Адъютант озирается:

- А вы еще не ложились? Записка от князя Горчакова.

- Что в ней?

- Просит вас поутру быть в штабе.

- Весьма неопределенно. Офицер привез? Ну-с, скажите: буду к девяти. И попросите вестового принести мне воды.

На пристани у Михайловской батареи свален свежий лес. Пароход "Дунай" разводит пары, а его команда крепит буксирные швартовы к громадным плотам.

Павел Степанович здоровается с начальником инженеров армии Бухмейером.

- Это Тотлебену сюрприз, ваше превосходительство?

Очень кстати. После вчерашней бомбардировки много леса нужно.

- О, эт-тот л-лес особого н-назначения, господин адмирал.

Нахимов поднимает брови.

- Эт-тот л-лес есть средства пос-строения моста. Я доказал главнокомандующему, что можно навести плавучий мост. Эт-то будет с-событие в военной истории, господин адмирал. Ни одна армия еще не строила такого длинного моста.

Павел Степанович багровеет, задыхаясь выкрикивает:

- Мост из города сюда? Для отступления! Мост через бухту? Подлое дело-с. Подлое, господин Бухмейер. Беспримерно подлое в военной истории.

Не простясь, он быстро идет в гору к дому главнокомандующего. Горчаков полулежит в кресле и делает слабое движение. "Вот видите, - говорит это движение, - я совсем болен, я страдаю, я не могу даже подняться, я могу лишь жаловаться".

- Ах, дорогой адмирал! Со времени Петра Великого под Прутом никто не находился в столь дурном положении, в каком нахожусь я... Я хотел бы видеть Меншикова здесь, а не в роскошном дворце на беспечном отдыхе. Это было бы только справедливо.

Мрачно, сосредоточенно Павел Степанович смотрит через бухту на город, который снова осыпают снаряды. И даже здесь, на безопасной Северной стороне, трясутся здания.

- У нас осталось сто тридцать пять тысяч выстрелов. Пороха хватит на десять дней, если отвечать огню неприятеля. Теперь я думаю об одном только, как оставить Севастополь, не понеся непомерного, может быть двадцатитысячного урона. Чтобы спасти корабли и артиллерию, и помышлять нельзя. Ужасно!

С тем же отсутствующим взглядом Павел Степанович закуривает трубку и отрывисто говорит:

- Я, князь, не штабной генерал и не могу обсуждать ваших планов.

- Мой дорогой, вы только проверьте расчеты Бухмейера относительно моста. Ваш опыт в этом деле... Павел Степанович жестом останавливает Горчакова.

- Мой опыт не для отступлений, ваше высокопревосходительство. Не для того, чтобы покинуть город. Кровью лучших русских людей в Севастополе смывается позор этой войны, позор потопления флота. И почему не наступать, если пассивная оборона истощает наши силы? Они могут брать наши редуты, а разве их батареи неприступны?

- Не я оставил вчера укрепления, Павел Степанович, - морщится Горчаков.

- Я и Хрулев оставили-с. А почему? Потому что не было войска. Почему четыре полка прибыли ночью, после боя? Они нужны были в шестом часу. В шестом часу мы с ними отстояли бы редуты.

- Вы горячитесь, Павел Степанович. Но мне тоже трудно и горько. Я отвечаю перед государем. Я еще не даю приказа уходить, но мост...

- Мост, князь, нравственно ослабит гарнизон. Он будет означать, что нет решимости до конца отстоять Севастополь. Войска скажут: зачем умирать нам, когда после нас все одно живые сбегут-с.

Горчаков нервно потирает руки. Он уже жалеет, что пооткровенничал с Нахимовым. Кажется, лучше отдать инициативу приказа об отступлении в руки Петербурга. Тогда не придется одолевать сопротивления защитников Севастополя, особенно безумных моряков. К тому же по военным законам разрешается оставить крепость только по отбитии трех штурмов. Он тихо, будто проникся страстностью Нахимова, обещает: