Жизнь и приключения Мартина Чезлвита (главы I-XXVI)

- Если вы перестанете уклоняться, Томас, - произнес мистер Пексниф, сопровождая свои слова ледяным взглядом, - я буду вам весьма обязан.

- Ну, конечно, сэр, разумеется, - отвечал Том. - Они приехали в почтовой карете, сэр, и остановились перед церковью послушать орган. А потом они спросили, то есть это она спросила: "Вы, кажется, живете у мистера Пекснифа, сэр?" Я ответил, что имею эту честь, и взял на себя смелость сказать, сэр, - прибавил Том, поднимая глаза на своего благодетеля, - как и всегда буду говорить, и должен говорить, с вашего разрешения, - - что я вам весьма многим обязан и никогда не буду в силах выразить все мои чувства по этому поводу.

- Это было очень, очень дурно, - сказал мистер Пексниф. - Не торопитесь, мистер Пинч.

- Благодарю вас, сэр, - воскликнул Том. - Тогда они спросили меня: "Нет ли пешеходной тропинки к дому мистера Пекснифа..."

Мистер Пексниф вдруг преисполнился внимания.

- "...так, чтобы не проходить мимо "Дракона"?" Когда я сказал, что есть и что я буду очень рад проводить их, они отослали карету вперед и пошли со мной лугом. Я оставил их у калитки, а сам побежал вперед - предупредить вас, что они идут и будут здесь... я бы сказал через... через какую-нибудь минуту, сэр, - прибавил мистер Пинч, с трудом переводя дух.

- Так кто же, - сказал мистер Пексниф, размышляя вслух, - кто бы могли быть эти люди?

- Господи помилуй, сэр! - воскликнул Том. - Я хотел сказать с самого начала и даже думал, что сказал. Я сразу же узнал их, то есть ее, я хочу сказать. Тот джентльмен, что прошлую зиму лежал больной в "Драконе", сэр, и молодая леди, что ухаживала за ним.

У Тома подкосились ноги, и он просто зашатался от изумления при виде того, какое действие произвели на мистера Пекснифа эти простые слова. Страх потерять благосклонность старика чуть ли не в ту самую минуту, как они примирились, из-за того только, что Джонас гостит у него в доме; сознание, что он не может выгнать Джонаса, запереть его или связать по рукам и по ногам и спрятать в погреб для угля, не разобидев его непоправимо; ужасный раздор, воцарившийся в его доме, и невозможность привести свое семейство к благопристойному согласию, поскольку Чарити находилась в сильнейшей истерике, Мерси - в полном расстройстве чувств, Джонас в гостиной, а Мартин Чезлвит со своей молоденькой воспитанницей у самого порога; отсутствие всякой надежды как-нибудь скрыть или правдоподобно объяснить такую суматоху; внезапное нагромождение неразрешимых трудностей и неминуемых бед над его обреченной гибели головой - ибо он рассчитывал выпутаться, полагаясь на время, удачу, случай и собственные происки, - до такой степени привели в ужас застигнутого врасплох архитектора, что если бы Том был Горгоной *, взиравшей на мистера Пекснифа, а мистер Пексниф Горгоной, взиравшей на Тома, они едва ли могли бы испугать друг друга более.

- Боже, боже! - воскликнул Том. - Что я наделал? А я-то надеялся, что это будет для вас приятный сюрприз. Думал, вы обрадуетесь.

И в эту самую минуту послышался громкий стук в дверь.

ГЛАВА XXI

Опять Америка. Мартин берет себе компаньона и делает покупку. Нечто об Эдеме, каким он представляется на бумаге. А также о британском льве. А также о том, какого рода чувства высказывала и питала Объединенная Ассоциация Уотертостских Сочувствующих

Стук в дверь мистера Пекснифа, хотя и довольно громкий, нисколько не был похож на шум американского поезда на полном ходу. Может быть, лучше прямо начать главу с этого откровенного признания, чтобы читатель не вообразил, будто оглушительный шум, который сейчас ворвался в наш рассказ, имеет какое-либо отношение к дверному молотку мистера Пекснифа или к тому сильному волнению, в которое бесцеремонность этого молотка повергла в равной мере и мистера Пинча и его достойного патрона.

Дом мистера Пекснифа находится более чем за тысячу миль от нас, и высокими спутниками нашего счастливого повествования снова становятся Свобода и Нравственность. Снова мы дышим благодатным воздухом независимости, снова созерцаем с благоговейным трепетом ту высокую нравственность, которая отнюдь не намерена воздавать кесарю кесарево; снова вдыхаем священную атмосферу, воспитавшую того благородного патриота - о, сколько нашлось у него подражателей! - который мечтал о свободе в объятиях рабыни, а наутро продавал с публичного торга ее и своих детей *.