Жизнь и труды Пушкина. Лучшая биография поэта

сохранившуюся в печати. Трудно теперь решить, которая из двух редакций ближе к исторической истине. Всего более свидетельствует, что стихотворения эти связаны какой-либо стороной с действительностью, одна помарка в третьем из них – «Заклинании». Там Пушкин просто зачеркнул всю вторую превосходную строфу, начиная со стиха «Явись, возлюбленная тень». Подобным уничтожениям подвергались у Пушкина или действительно слабые места пьес, или такие, которые содержанием своим уже слишком резко и очевидно выражали задушевные мысли его самого. К счастию, зачеркнутое место восстановлено было издателями Пушкина. Для образца, как лирический поэт наш умел соединять и необычайную искренность, и необычайную осторожность в своих произведениях, можем рассказать историю создания чудной пьесы его «Воспоминание» («Когда для смертного умолкнет шумный день…»). Кто не помнит ее? Эта уединенная исповедь, открывающая читателю, по-видимому, все душевные тайны поэта, останавливается там, где вместо общего выражения чувства человеческого должно явиться выражение чувства отдельного лица. Пьеса принадлежит к 1828 году. Семена, брошенные суетой света и собственными погрешностями, вырастают часами томительного бдения в ночи, муками и слезами раскаяния. С чудным двоестишием:

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю, —

кончается исповедь для света, но Пушкин еще продолжает ее, уже не из потребности творчества, а из потребности высказаться и полнее определить себя. Несколько замечательных строф посвящает он еще разбору своей жизни, но эти строфы, как представляющие частные подробности, уже выпускаются из печати.

Я вижу в праздности, в неистовых пирах,

            В безумстве гибельной свободы,

В неволе, в бедности, в чужих степях

            Мои утраченные годы!

Я слышу вновь друзей предательский привет

            На играх Вакха и Киприды,

И сердцу вновь наносит хладный свет

            Неотразимые обиды.

И нет отрады мне – и тихо предо мной

            Встают два призрака младые,

Две тени милые – два данные судьбой

            Мне ангела во дни былые!

Но оба с крыльями и с пламенным мечом.

            И стерегут… и мстят мне оба.

И o6е говорят мне мертвым языком

            О тайнах вечности и гроба!

19 мая 1828. Так пьеса эта представляет нам образец художнического очищения произведений и вместе их родства с душой поэта, чем и объясняется тайна их теплоты и неотразимого влияния на читателя. Возвращаясь к письму, остановимся на словах автора «… вдохновения еще нет; покамест принялся за прозу». Он точно принялся за прозу, и это была первая проза, выражаясь его словами, которую представил он публике на другой год в форме «Мыслей и замечаний», напечатанных в «Северных цветах» на 1828 год. Отрывочные наметки эти пройдены были публикой без особенного внимания, но сколько в них живого ума и способности брать новую сторону всякого предмета, теперь нетрудно заметить. Довольно странно, что беглые мысли Пушкина, набросанные с твердостию руки, обличающей мастера, и драгоценные по отношению к нему самому, пропущены были последним, посмертным изданием его сочинений, которое не обратило даже внимания на стихи его, помещенные между ними. В то же лето и начало осени 1827 года Пушкин написал уже большую часть исторической повести «Арап Петра Великого», которая задумана была еще в 1826 году. Романом этим Пушкин положил основание простому, безыскусственному, но точному и живописному языку, который остался его достоянием и не имел подражателей. Должно сознаться, что сам поэт наш виноват несколько в тех смутных мыслях, которые рождались в публике при каждом новом его произведении. Он выдавал их не последовательно, с перескоками, скрывавшими связь и зависимость их один от другого. Так, «Полтава» двумя годами явилась ранее «Бориса Годунова», между тем как она написана три года спустя после хроники. Стих «Полтавы», доведенный до изумительной простоты и выразительности, может быть, скорее нашел бы сочувствие в читателях, если бы они были приготовлены хроникой к его появлению. Добродушный и тонкий юмор «Повестей Белкина», написанных два года спустя после «Арапа», может статься, был бы замечен ранее, если бы читатели могли сперва познакомиться вообще со слогом автора посредством романа «Арап Петра Великого». Один отрывок его помещен был в «Северных цветах» на 1829 г., а другой в «Литературной газете» (1830, № 13). Первый носил заглавие «IV глава из исторического романа», второй – «Ассамблея при Петре Первом» и содержал указание на источники – Голикова и «Русскую старину». По бумагам видно, что роман писался с строфами VII главы «Онегина», который еще прежде, в III главе, содержал известное предвещание:

… Быть может, волею небес,

Я перестану быть поэтом,

В меня вселится новый бес,

И, Фебовы презрев угрозы,

Унижусь до смиренной прозы:

Тогда роман на старый лад

Займет веселый мой закат.

Не муки тайные злодейства

Я грозно в нем изображу,

Но просто вам перескажу

Преданья русского семейства,

Любви пленительные сны

Да нравы нашей старины…