Жизнь и труды Пушкина. Лучшая биография поэта

«Феб однажды у Адмета,

Близ тенистого Тайгета,

Стадо пас, угрюм и сир.

Он бродил во мраке леса

И никто, страшась Зевеса,

Из богинь или богов

Навещать его не смели —

Бога лиры и свирели,

Бога света и стихов!

Помня первые свиданья

Утолить его страданья

Мнемозина лишь одна

. . притекла

. . . .

Далее следуют бессвязные строки, которые, вероятно, хорошо понимал автор их, но из которых теперь мы можем только извлечь приблизительную догадку о конце стихотворения: Диана сокрыла от гневного Зевеса, ночью и в чаще леса, дочь, рожденную Мнемозиной от Аполлона: дочь эта и была Рифма [133] . Набросав свое стихотворение, Пушкин возвращается к Марии и продолжает ее портрет:

Но не единая краса

(Мгновенный цвет!) молвою шумной

В младой Марии почтена…

Так-то, по богатству фантазии, с первого стиха, написанного почти из шалости, представилась автору полная пьеса, которую он и докончил, и так-то справедливы были его жалобы на непокорность рифмы! Критический осмотр произведения, неразлучный у Пушкина с самим созданием, выразился в двух замечательных пропусках, тогда как уже поэма, переписанная набело, готова была поступить в типографию. К характеристике казака, тайно любившего Марию (первая песнь), принадлежали еще следующие стихи, которые сообщали ему романический, несколько ложный оттенок, замеченный проницательным взглядом автора:

Убитый ею, к ней одной

Стремил он страстные желанья,

И горький ропот, и мечтанья

Души кипящей и больной.

Еще хоть раз ее увидеть

Безумной жаждой он горел:

Ни презирать, ни ненавидеть

Ее не мог и не хотел.

Второе выпущенное место принадлежит к сцене сумасшествия Марии, т. е. концу третьей песни. После стихов:

С горестью глубокой

Любовник ей внимал жестокий,

Но, вихрю мыслей предана… —

следовал монолог Марии, здесь прилагаемый:

«Ей-богу, – говорит она, —

Старуха лжет. Седой проказник

Там в башне спрятался. Пойдем,

Не будем горевать о нем,

Пойдем… Какой сегодня праздник?

Народ бежит, народ поет —

Пойду за ними; я на воле,

Меня никто не стережет…

Алтарь готов; в веселом поле

Не кровь… О нет, вино течет!

Сегодня праздник. Разрешили…

Жених – не крестный мой отец,

Отец и мать меня простили:

Идет невеста под венец!»

            Но вдруг, потупя взор безумный,

Виденья страшного полна;

«Однако ж, – говорит она…

Далее сохранено все окончание песни, но это место четырежды зачеркнуто Пушкиным, и собственной рукой своей написал он сбоку его для типографии: «Не набирать этого». Чуткий слух его, вероятно, был поражен театральным, отчасти мелодраматическим тоном монолога, и тотчас же отсек он неправильный нарост, случайно, в недосмотре создания, привившийся к произведению. Так внимательно должен следить за собой всякий писатель. Сам Пушкин иногда не мог избегнуть, при всей своей зоркости, уклонений от прямого пути, нечаянных пятен в создании!

Поэма явилась в 1829 году, и мы скажем правду, если скажем, что за ней последовало всеобщее недоумение: почти никто не узнал в ней Пушкина! Блестящий, огненный стих его, который так справедливо сравнивали с красавицей, уступил место сжатому и многовесному стиху, поражавшему своей определенностию. Трудно было осмотреться и проникнуться величием этих стихов после сладких и задушевных строф «Бахчисарайского фонтана» и «Цыган».

Как барельеф великолепного памятника, создана была вся историческая часть поэмы, и непривычному глазу трудно было обнять его содержание, насладиться его спокойствием, его художническим распределением частей, особливо если еще вспомним, что в большинстве публики с названием «поэма» связывалось понятие о страсти, движении, живописи сердца.

Склад поэтической речи, употребленный для описания и связи исторических событий, был тоже непонятным явлением. Сильно окрашенный эпическим тоном народного рассказа, он был нов не только для массы читателей, но и для критиков. Так, самые яростные противники Пушкина находили в ответе Кочубея перед пыткой:

Так, не ошиблись вы: три клада

В сей жизни были мне отрада… —