Жребий Пастыря. Жизнь и церковное служение патриарха Московского и всея Руси Тихона (Белавина). 1865–1925

Разноплановой была реакция на декрет в нецерковной и в небольшевистской прессе. Меньшевистская газета «Вперед!» заявила, что «отделение церкви от государства – это, просто говоря, переход церковных учреждений и всех их служителей, как высших, так и низших, с казенных хлебов на содержание самих верующих». По мнению автора статьи, «кто бы ни был у кормила революционной власти – Керенский, Временное правительство, Учредительное собрание, Ленин и большевики – они должны были освободить церковь от правительственных связей, водворить истинную свободу совести». Газета призвала рабочих и крестьян не слушать ложь священников, пользующихся недовольством народа большевиками, и «не вставать под знамена клерикализма»[220].

По мнению газеты «Наш век», декрет слишком упрощен, в то время как нужна «чрезвычайно глубокая» реформа, «с особенной осторожностью и бережностью»; к тому же декрет не поддается юридической оценке, т. к. он – «чисто декларативный, напоминающий программу-максимум подпольной партии»[221]. «Петроградский голос» также говорил о поспешности и внутренней противоречивости декрета[222].

Газета «Новая жизнь», критикуя «спешность» и «безграмотность» декрета, саркастически заявила, что «церковная реформа, безусловно, должна будет войти в состав того наследия, которое ушедшая большевистская власть оставит новой России»[223]. «Русские ведомости» назвали декрет «поспешным» и «грубым»; иллюстрацией того, «как можно грубым и неумелым законодательствованием исказить и изуродовать идею, по существу вполне правильную».

Таким образом, разноголосица газетных публикаций свидетельствовала о расколотости российского общества в оценке декрета; разбросе взглядов и представлений о сущности, направленности и необходимости вероисповедных реформ.

И все же… Безусловно, декрет был шагом вперед на пути к формированию светского государства и утверждению принципа свободы совести в государственной и общественной жизни России: он создавал правовые, материальные и организационные условия для того, чтобы каждый гражданин мог свободно определить свое отношение к религии и поступать сообразно своим убеждениям; гарантировал не только право на веру, но и право не иметь религиозных убеждений. Нельзя не видеть, что многие положения декрета находились в русле тех идей и требований, что провозглашала демократическая общественность России в начале XX в., борясь за свободу совести и вероисповеданий. К тому же, хотя об этом публично и не говорилось, но фактически в нем подтверждался ряд положений законодательных актов Временного правительства в области регулирования деятельности религиозных объединений[224].

Стоит подчеркнуть, что декрет не ставил задачи разрешить раз и навсегда все проблемы, связанные с правовым положением религиозных организаций в новом нарождающемся обществе. Причастные к его разработке партийные и государственные деятели, правоведы и эксперты прямо указывали на спорность, нечеткость и двусмысленность некоторых положений декрета, которые предполагалось в дальнейшем, при политической стабилизации, устранить. Но… началась Гражданская война, и сила оттеснила право.

Бесспорно, что декрет вызвал к себе неоднозначное отношение в российском обществе. Однако, как кажется, протест вызывало не собственно «отделение» церкви от государства, ибо эта идея имела множество сторонников и ее практическая реализация ожидалась. Основной отпор в церковной и околоцерковной сфере вызвали тотальная и скорая национализация церковной и монастырской собственности, включая и собственность приходских общин; отказ предоставить религиозным обществам права юридических лиц; «изгнание» Закона Божьего из государственной школы; удаление икон из публичных мест.

Но почему же большевики включили эти положения в декрет? Ответ, очевидно, следует искать в их идеологических воззрениях и политической программе. По мнению большевиков, церковь (прежде всего, Православная), «сросшаяся» с государством, ставшая всего лишь одной из составных частей его бюрократического аппарата, должна была или кануть в Лету вместе с разрушаемыми революцией «старыми, отжившими порядками», или, осудив свое прошлое, принять новую реальность – светское государство и секулярное общество, и выстраивать с ними отношения на основе светского законодательства о свободе совести и религиозных объединениях, базирующегося на принципах отделения церкви от государства, правового равенства церквей и деноминаций, равенства граждан независимо от их мировоззренческих убеждений.

Конечно, большевики видели в церкви не только некий религиозно-бюрократический аппарат, но и объединение верующих граждан. Государство не отвергало их права верить и объединяться в религиозные общины. Последние при этом рассматривались властями в качестве союзов свободных граждан, за которыми признавалось как право выбора традиционной церковной юрисдикции, так и право образования новых и самостоятельных органов церковного управления.