Жребий Пастыря. Жизнь и церковное служение патриарха Московского и всея Руси Тихона (Белавина). 1865–1925

Что же касается церковной собственности, вокруг которой и разгорались спор и противостояние, то она рассматривалась большевиками, во-первых, как производное от государственного бюджета, от субсидий и пожертвований, выдававшихся церковному аппарату вне зависимости от того, хотели или нет этого подданные Российской империи, исповедовавшие самые различные верования или вовсе их не имевшие, и, во-вторых, как обобществление труда и собственности рядовых православных верующих. И то, и другое, считали партийные идеологи, было узурпировано церковной «верхушкой» ради своих узкокорыстных целей и потому национализация церковной собственности есть не гонение против церкви, а акт справедливый, возвращающий народу то, что у него в течение многих столетий было отнято.

В соответствии с этой позицией, власть считала необходимым в первую очередь налаживать отношения не с органами административно-церковного управления, а с гражданами – членами религиозных объединений. Поэтому местным объединениям верующих передавалась бесплатно и в бессрочное пользование бывшая церковная (прежде всего, приходская) собственность.

Важно, пытаясь понять действия тогдашней власти и оценить их с точки зрения предыстории государственно-церковных отношений в Российской империи, иметь в виду, что не большевики инициировали процесс секуляризации церковной собственности. Их приход к власти осуществился тогда, когда практически вся она, за редчайшим исключением, была уже собственностью государства. В канун революций 1917 г. в Российской империи не было юридически оформленной и признаваемой государством общецерковной собственности, т. е. Российская православная церковь не рассматривалась как самостоятельное юридическое лицо, а признавалась лишь частью государственного бюрократического аппарата, одним из органов государственного управления, ведомством православного исповедания, субсидируемым государственным бюджетом. В Российской империи к началу XX в. право собственности, весьма ограниченное и жестко контролировавшееся гражданскими властями, признавалось лишь за отдельными «церковными установлениями» – приход, монастырь, духовное учебное заведение и т. п.[225] В целом к началу революционного 1917 г. российское религиозное законодательство, ориентированное на политико-правовое и социально-экономическое прошлое, находилось фактически в стагнации, не воспринимая не только общеевропейских новаций в этой сфере, но и всячески им сопротивляясь, одновременно нещадно борясь с российскими политическими силами, ориентировавшимися на них.

Многое объяснялось и той политической обстановкой, которая складывалась в стране. Власть не желала, чтобы церковь, занявшая откровенно антиправительственную позицию и постепенно включавшаяся в политическую борьбу, использовала материальные ресурсы, унаследованные от прошлого строя.

Невозможно не принимать во внимание, что в расколотом революцией российском обществе была и третья сторона, выступавшая оппонентом притязаниям церкви и вообще клерикальной точке зрения, настойчиво требовавшая «полной свободы совести» и оказывавшая давление на официальную власть в части решительного проведения принятого декрета. Имеются в виду огромные массы людей, как внутри, так и главным образом за пределами церковного организма. В адрес центрального правительства, местных органов власти поступали многочисленные петиции от солдатских и крестьянских съездов, от коллективов фабрик и заводов с требованиями решительного отделения церкви от государства и школы от церкви. Сошлемся на резолюцию Первой Московской конференции женщин-работниц (!), состоявшейся уже после принятия декрета. В ней, в частности, говорилось: «Конференция считает необходимым энергично проводить в жизнь декрет об отделении церкви от государства и школы, т. к. этот декрет уничтожает все религиозные гонения, существовавшие до сих пор, обеспечивает полную свободу совести, свободу вероисповеданий, делает религию делом совершенно свободного выбора, не обещающим никаких привилегий и не грозящим никакими стеснениями. Обеспечивает воспитание детей в духе истинного знания науки»[226].

Раскол в отношении актов советской власти по вопросам «религии и церкви», что очень важно видеть и осознавать, произошел и в православной среде. В редакции газет и журналов поступало множество писем от приходских священников и рядовых верующих, в которых они сообщали о поддержке декрета, призывали церковные власти к прекращению противостояния гражданским властям.

К примеру, в письме в газету «Знамя Христа» сельский священник призывал духовенство: «Наш долг, наша обязанность не возбуждать темные массы. Не творить тех бунтов, которых в России и так немало, а выяснять всем и каждому, что… отделение церкви от государства и другие запреты в связи с этим нисколько не унижают христианства… Когда всмотришься внимательно во все происходящее, то невольно поднимается вопрос: от кого и от чего наши иерархи призывают спасать Христову веру?» [227]