Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы

Все это время для меня – непостижимая роскошь, и я не могу отделаться от неприятного чувства, что наслаждаюсь им уже слишком долго. Быть может, я и вовсе в полном порядке. Может, я просто все выдумала в отчаянной попытке сбежать с работы. Я знаю, что мысленно гораздо больше заботилась бы об оставленном посте, если бы к тому моменту мое сознание уже не было где-то далеко-далеко.

В 2016 году Оксфордский словарь включил «hygge» в число главных «слов года». Теперь значение этого датского слова хорошо известно: умение достигать душевного покоя и уюта как духовная практика, создание комфорта в доме как попытка противостояния суровому внешнему миру. Вот и я теперь с головой ушла в «уютную» жизнь, озаренную мягким светом свечей, напоенную ароматом свежесваренного чая и свежеиспеченных булочек, с мягкими свитерами, теплыми носками и массой свободного времени у камина. Быть может, я действительно несколько увлеклась.

Наверное, мое мнимое недомогание – на самом деле осознанный выбор, следствие непреодолимой тяги к домашнему уюту как лекарству от суеты и суматохи, которыми еще недавно была полна моя жизнь.

Но вот я иду гулять на побережье – и боль возвращается. Еще до ее прихода я замечаю, что с трудом держусь на ногах, чуть склонившись вбок, чтобы смягчить нагрузку на кишечник при ходьбе. Обычно я хожу так быстро, что меня просят замедлить шаг, но сегодня меня то и дело обгоняют нервные прохожие, проносящиеся по узким улочкам Уайтстейбла в направлении главной дороги, и оставляют меня позади.

Над водой низко висят облака. Привалившись к плотине, чтобы немного перевести дыхание, я смотрю, как накатывают и откатывают от берега волны с желтыми гребнями. В этот момент мне приходит сообщение от коллеги, и от одного вида ее имени во мне поднимается паника. Неужели кто-то меня заметил? Могу ли я как-то оправдать свою прогулку, когда все мои сослуживцы вынуждены работать за себя и за меня? Я судорожно придумываю, как объяснить им, что каждый шаг отдается внутри болью, что мне просто нужно восстановить силы.

Открываю сообщение. Она просто мягко интересуется, как у меня дела, и осторожно спрашивает, где лежит такой-то файл. Внезапно я осознаю, что за время больничного полностью перешла в режим паранойи. Я боюсь, что в моих словах усомнятся, боюсь, увидят, что я гуляю… Я гадаю про себя, что думают те люди, которых привыкла видеть каждый день. Распускают ли они слухи у меня за спиной или же стараются не говорить обо мне? Даже не знаю, что хуже.

Я испытываю страшное чувство вины от неспособности держать ритм, потому что теперь отстала настолько, что с трудом представляю, как выбраться из этой пропасти.

Гремучая смесь горя, истощения, потери желания и надежды. Единственная разумная позиция – с достоинством промолчать, но я хочу вовсе не этого. Я мечтаю в полной мере осознать саму себя, заставить всех вокруг понять меня.

Но больше всего мне хочется исчезнуть. На грани отчаяния я ищу способ изящного выхода из ситуации – например, вырезать себя специальным ножом и стереть всякое воспоминание о себе. Но я знаю, что после этого останется только дырка в форме человека. Я представляю, как все с удивлением уставятся на то место, где раньше была я.

Над моей головой раздается шум, и в небо с крыш взмывают стайки скворцов. Все они с криками устремляются в белое небо, и их силуэты растворяются над домами, а потом сливаются над пляжем, как будто связанные невидимыми нитями. Громко хлопая крыльями, они снова пролетают надо мной – все объединенные общей целью и решимостью. Все мои запасы энергии и сил уходят на созерцание этой картины, и она того стоит.

Но как объяснить ее важность внешнему миру? Как признаться, что я предпочла любоваться полетом скворцов, а не решать срочные рабочие задачи?

Я иду домой и ложусь спать, чтобы выбросить из головы тревоги этого утра.

<p>Горячая вода</p>

Оказавшись в Голубой лагуне, я понимаю, что чувствовала приближение зимы костями. Целый день я дрожала и ежилась, несмотря на свитер, толстое пальто и шляпу с ушками, в которой похожа на пастуха из какой-нибудь глухой северной деревушки. Холод Рейкъявика поначалу не ощущается, но потом постепенно пробирается под слои теплой одежды, проникая в самое сердце. Он не сырой, как английский, просто холодный – своеобразный эталон холода.