Знание и окраины империи. Казахские посредники и российское управление в степи, 1731–1917

он опасается не только укрепления ислама в среде его вековечных исповедников, не только распространения процесса мусульманизации на «язычников», но и возможности вступления на «ложный путь» если не всего, конечно, русского народа, то уж наверняка того громадного множества его представителей, которых судьба закинула в разного рода национальные окраины [Батунский 2003, 2: 363].

Здесь не было места беспристрастному анализу проблем, которые ислам представлял для современной российской жизни. Помимо того, что «Сборник материалов по мусульманству» пестрит ссылками на Миропиева, опусы последнего заняли важное место в списке изданий, рекомендованных Духовским для распространения в канцеляриях и библиотеках в качестве справочных материалов[508]. Этот список заодно может служить настольным справочником по самым параноидальным антиисламским трудам и авторам Российской империи, в частности, в нем присутствует сочинение А. Агрономова о джихаде [Там же: 225–239]. Список нес на себе тяжелый отпечаток Казанской духовной академии: в него входили многочисленные выпуски издававшегося в Казани «Миссионерского противомусульманского сборника», где «публиковались полемические статьи, которые были призваны помочь духовенству в деле обращения мусульман в христианство или убеждения отступников в том, что они должны вернуться в лоно Церкви» [Джераси 2013:118], а также комментированный перевод Корана профессора Г. С. Саблукова, служивший, по выражению Е. А. Малова, ученика Саблукова, «первым источником не только для ознакомления с мухаммеданством, но и для борьбы с ним» [Там же: 115]. То, что Духовской придерживался именно таких позиций, означало, что в чиновничьих кругах Туркестана циркулировали сомнительно обоснованные страхи перед панисламизмом и непримиримой враждебностью ислама к православию. Когда 25 экземпляров «Сборника» были присланы степному генерал-губернатору М. А. Таубе (получившему в придачу и «Ислам в Туркестане»), эти взгляды распространились и там – Таубе добросовестно переслал книжки районным администраторам[509]. В широком культурном смысле можно согласиться с Д. Схиммельпэннинком ван дер Ойе [Схиммельпэннинк ван дер Ойе 2019] в том, что в Российской империи XIX века во взглядах на ислам не преобладали ни страх, ни презрение. Но в среде окраинных управленцев, особенно в данном случае, преобладало именно такое отношение в Востоку – опасливое и высокомерное.

Распространение этих материалов, в свою очередь, способствовало тому, что за два десятилетия после Андижана на окраинах, даже достаточно далеких от места восстания, сформировалась политика, глубоко оскорбительная для мусульман. Сквозь призму этой истерии петиция 1905 года, в которой казахи требовали равных прав представительства в новой Думе, выглядит совершенно по-иному[510]. Как ни пытались его разуверить подчиненные, военный губернатор Семипалатинска А. С. Галкин объявил, что «составление киргизскими обществами подобных вышеприведенному приговором петиций ни в каком случае не может быть допускаемо», поскольку нет никакой уверенности в том, что в этих обществах нет злонамеренных лиц, готовых ради собственной выгоды вызвать в степи беспорядки на почве религиозного фанатизма. В этом его поддержал генерал-губернатор Степного края Н. Н. Сухотин[511]. В данном случае требования, которые казахские подданные считали законными и разумными, были восприняты чиновниками, в силу их отношения к исламу, как угроза, причем сильно преувеличенная[512]. Когда губернатором стал националистически настроенный А. Н. Тройницкий, против тех, кто участвовал в составлении петиции, начали фабриковать обвинения; в частности, в тюрьме оказался видный казахский интеллигент-активист А. Байтурсынов[513]. При этом вызывавшая так много недовольства давняя политика в этой среде имела мало шансов на изменения. В 1860-е годы страх перед медленной и неотвратимой татаризацией и исламизацией заставил оренбургского генерал-губернатора Н. А. Крыжановского вывести степь из-под юрисдикции Оренбургского магометанского духовного собрания [Crews 2006: 225–226][514]. Для следовавших религиозным предписаниям казахов это было серьезным ограничением свободы совести, вызвавшим сильную обиду на царское правительство; исправление положения стало для них делом первостепенной важности[515]. Но желанных реформ так и не последовало. Таким образом, казахи были мусульманами в достаточной степени, чтобы вызывать подозрения, но в недостаточной, чтобы полностью исключить боязнь радикализирующего влияния извне.