Знание и окраины империи. Казахские посредники и российское управление в степи, 1731–1917

Ранее уже рассматривался комплекс стереотипов, в течение всего XIX века определявших русское представление о кочевниках-скотоводах: грязь, вонь, распущенность, почти детская доверчивость и животное невежество. Чем повторять все это в иных выражениях, важнее будет отметить, что данные характеристики остались актуальными и в начале нового века. По большей части они не имели отношения к расовой теории, гласившей, что разница между кочевниками и более цивилизованными, развитыми народами была врожденной и непреодолимой. Существовали многочисленные свидетельства о том, что, в частности, казахи обладали долгосрочным потенциалом развития [Войтеховский 1910: 16]. Но основной проблемой в политике Российской империи в отношении инородцев было постоянное откладывание производства их в равноправные подданные: они, как считалось, еще не достигли нужного уровня [Slocum 1998; Каппелер 2000; Werth 2007]. Сама политика переселения крестьян предполагала необходимость повышения культурного уровня жителей степи и содействия более эффективному использованию земли, изымая ее у местных народов или заставляя их измениться. Даже ученые, сотрудничавшие с Переселенческим управлением, настороженно относившиеся к массовому переселению, находили у кочевого общества множество отрицательных черт. Так, П. П. Румянцев, пересмотревший земельные нормы Белецкого для Семиречья, тесно связал кочевой образ жизни с недостатком гражданственности в своем фундаментальном исследовании, где много цитировал А. И. Левшина [Румянцев 1910: 19, 28]. О. А. Шкапский, «сторонник земельных прав киргиз», с позором изгнанный из семиреченского отдела Переселенческого управления в 1906 году, видел в скотоводстве причину угнетения простых людей знатью и богачами («манапами») из-за неопределенности притязаний скотоводов на землю[523] [Шкапский 1906: 43]. Между тем в атласе «Азиатская Россия», этом «шедевре» Переселенческого управления, где выражалась практически официальная позиция по данному вопросу, говорилось о «безделье» скотоводов и высмеивалась вера казахов в силу колдунов [Глинка 1914, 1: 159–163] [524]. Чтобы подчеркнуть, что это был в основном невежественный народ, развитие которого лежало далеко в будущем, автор этнографического очерка И. П. Поддубный заимствовал слова непосредственно из статьи врача и антрополога В. Д. Тронова, написанной двумя десятилетиями ранее: «Киргиз стоит на низком уровне развития, его фантазия бедна, образы малопоэтичны; киргиз так, например, воспевает природу: “Какая гора, какая долина! на этой долине тысячу голов лошадей можно пасти, на этой горе тысячу баранов можно пасти”» [Там же: 162][525]. Если разные взгляды на переселение на чем-то и сходились, то это была убежденность, что кочевничество – отсталый образ жизни, а сами кочевники грубы и некультурны.

На уровне политики, помимо отдельных резких выступлений туркестанских и казахских депутатов в первых двух Думах и страхов перед панисламизмом, которые трудно отделить от этнических и географических факторов, свою роль в формировании представлений об этих регионах как о политически незрелых, вероятно, сыграл языковой вопрос. Сельские волости испытывали серьезные трудности в подборе подходящих кандидатов на роль выборщиков, которые удовлетворяли бы как их собственным пожеланиям, так и первичному требованию владения русским языком[526]. Семиреченские управленцы в ответ на эти тревоги лишь продолжали настаивать, чтобы их подчиненные не отступали от требования выбирать людей, знающих русский язык[527]. Таким образом, помимо отрицательных стереотипов, связанных со скотоводческим бытом, казахам и выходцам из Средней Азии ставились в вину еще и недостатки давно пришедшей в упадок системы местных школ.

На закате Российской империи быть мусульманином значило носить на себе некое клеймо. А мусульманин-скотовод считался вдвойне неуправляемым. Конечно, оба эти понятия можно было осмыслить и по-другому, но на протяжении всего существования империи они были неразрывны. Несколько позже министр внутренних дел Н. А. Маклаков решительно откликнулся на ходатайство о пересмотре избирательного законодательства в 1914 году:

Я считаю невозможным восстановление представительства в Государственной думе от населения областей Акмолинской, Семипалатинской, Уральской, Тургайской, Семиреченской, Закаспийской, Самаркандской, Сырдарьинской и Ферганской, разноплеменное население каковых не может почитаться сейчас еще достаточно подготовленным для участия в законодательной работе государства[528].