Знание и окраины империи. Казахские посредники и российское управление в степи, 1731–1917

Да и само образование на родном, разговорном языке вызывало множество споров. В начале 1860-х годов, когда оно было еще в относительно зачаточном состоянии, как его сторонники, так и противники вкладывали в него множество смыслов. Ильминский наиболее тесно ассоциируется с этим подходом, который первоначально применялся в школах для крещеных татар (кряшен) в Поволжье. В той среде содержание религиозных текстов необходимо было доносить до новообращенных на понятном им языке, чтобы предотвратить их вероотступничество [Ильминский 1892: 5]. С этой точки зрения обрусение некоренных национальностей подразумевало нравственный и духовный смысл, исходя из того, что самые важные компоненты русской идентичности несло в себе православие, а не русский язык[217]. Таким образом, обучение малых народов империи на их родном языке способствовало их нравственному сближению с численно и политически доминирующим населением империи.

Историк Т. Уяма охарактеризовал Россию как «партикуляристскую империю», в которой отношение чиновников к разным этническим группам приводило к разным политическим результатам [Uyama 2007]. И действительно, за пределами Поволжья специфика «духовной» русификации была несколько иной. В Туркестанском генерал-губернаторстве местное население считалось настолько глубоко мусульманским, что любая попытка его обратить вызвала бы серьезное сопротивление. Так, крайне влиятельный первый генерал-губернатор региона К. П. фон Кауфман (1818–1882) проводил политику игнорирования, допуская высокую степень местной автономии в религиозных делах и наличие школ с преподаванием на местном языке, где не было миссионеров [Brower 2003: 30–31][218]. Двуязычные школы должны были способствовать культурной трансформации, но все же «включали мусульманское религиозное обучение для нехристианских учеников» [Там же: 69]. Здесь смысл местного образования, как отмечает Д. Брауэр, был строго прагматичным. Обучение на русском языке и сопровождающая его светская культурная трансформация не могли осуществляться в преимущественно неграмотном обществе; вначале нужно было обучить его грамоте на родном языке.

Кроме того, и в Поволжье, и в Туркестане имелись те самые царские чиновники, которые сомневались в полезности народного образования. Противники его считали, что нельзя жертвовать преимуществами языковой русификации ради нравственного проекта неопределенного характера и рассчитанного на неопределенные сроки. Применительно к Поволжью в статье, опубликованной в 1867 году в официальном «Журнале министерства народного просвещения», признавались недостатки религиозного образования, проводимого исключительно на русском языке, и одновременно выражались серьезные опасения по поводу религиозного образования на национальных языках[219]. Его противники опасались, что местные языки не смогут точно передать нюансы содержания христианской вести[220]. Более того, превращение «скудных» наречий в «языки школы и Церкви» непременно повлечет за собой заимствования из татарского, а «подобное искусственное усиление татарского элемента на восточной окраине России и слияние различных инородческих групп в одну инородческую массу, даже при серьезном христианском просвещении ее, никаким образом не могло бы быть желательно»[221]. Другие выражали диаметрально противоположные опасения: поскольку «язык – это народ», предоставление «малым народам» собственного языка пробудило бы в них чувство национальной самобытности и обособленности от господствующей русской национальности[222].

В Туркестане же, напротив, критиковали не столько обучение на национальном языке как таковое, сколько цель, которую оно преследовало. Так, известный своим фанатизмом миссионер М. А. Миропиев надеялся, что использование русского языка наряду с национальным послужит промежуточным этапом на пути к результату, которого он желал больше всего, а именно воспитанию туркестанских мусульман в лоне православия [Миропиев 1882]. Игнорирование не было для Миропиева приемлемым компромиссом. Если бы русскоязычное образование постепенно смягчило местную культуру, возможно, в конечном итоге в осторожности чиновников отпала бы необходимость и от такой политики можно было бы отказаться.