Знание и окраины империи. Казахские посредники и российское управление в степи, 1731–1917

Использование на уроках казахского языка стало ключевой стратегией для достижения этих целей после 1870 года, когда новый закон об образовании инородцев постановил, что обучение инородцев предпочтительно вести на их родном языке[232]. Тогдашний министр образования Д. А. Толстой решительно поддержал эту меру, так же как и Ильминский, который, когда в 1870 году у него спросили его мнение о новых казахских школах, «настаивал» на казахском языке для казахских школ и утверждал, что «обучение должно быть по языку и изложению совершенно популярно и понятно для старого и малого и всякого неграмотного киргиза» [Ильминский 1891: 162]. Но не все чиновники были согласны с тем, что татарский язык нужно быстро заменить на язык степи. Баллюзек, при всей его готовности приспосабливаться ко всем трудностям, которые создавал для образования скотоводческий образ жизни, полагал, что широкое распространение татарского языка сделало его ценным средством распространения полезных знаний среди населения [Султангалиева 2009]. Хотя со своим мнением он был в меньшинстве, сам вывод и логика, с помощью которой он пришел к этому выводу, служат полезным напоминанием о множестве смыслов и методов, связанных с русификацией степи. Многоязычие, структуры и цели были частью репертуара имперского правления России [Dowler 2001: 4–5][233]. Комбинируя их в соответствии с личными убеждениями и пониманием населения, которому они служили (и среды, в которой работали), государственные чиновники вели деятельность, ограниченную скорее их рангом и положением, чем этнической принадлежностью.

С начала 1870-х годов участие Алтынсарина в решении этих вопросов вышло на новый этап. Приспособление школ к степным условиям, так чтобы в них работали исключительно казахские учителя, означало бы, что выбор будет ограниченным даже по сравнению с сельскими школами, где вечно не хватало кадров. При этом учебные материалы на казахском языке, помимо учебника Ильминского 1861 года, практически отсутствовали. Ильминский, однако, считал, что знает, как решить обе проблемы в применении к прекратившей свою работу оренбургской казахской школе, и его размышления были особенно интересны Алтынсарину. Не будучи даже уверенным, жив ли еще Алтынсарин, Ильминский рекомендовал своего старого друга как человека, отличающегося «даровитостью, здравомыслием, любознательностью и самым живым сочувствием к русским книгам» [Ильминский 1891:163]. Если молодой казах «жив и благополучен», писал он в Министерство образования, было бы полезно командировать его в Казань, где он бы «много позаимствовался… по части педагогики», привлечь его к составлению учебников для предлагаемых школ и послать преподавать в одном из новых учебных заведений [Там же: 163–164]. Ильминский верно угадал намерения Алтынсарина. Молодой казах выразил готовность сотрудничать в таком проекте в следующем году (3: 31–32). Однако, когда Крыжановский и Толстой действительно созвали комиссию для обсуждения кириллизации казахского языка и выпуска учебников на местном языке, Алтынсарин, специально приглашенный Крыжановским, приехать туда не смог [Ильминский 1891: 35–36]. В его отсутствие новые тексты были подготовлены попечителем Оренбургского школьного округа П. А. Лавровским, который, как ранее Ильминский (но во многом вразрез со сложившимся на тот момент мнение чиновников), написал их арабским шрифтом. Поскольку это не годилось, Лавровский по совету Ильминского попросил взяться за дело Алтынсарина; последнему удалось в срок, к запланированной публикации в 1879 году, составить учебник и хрестоматию на казахском языке – на кириллице, вопреки собственным убеждениям, но в соответствии с политикой Министерства народного просвещения. 1 сентября того же года на основании восторженных рекомендаций Ильминского и его бывшего руководителя, тургайского уездного начальника полковника Я. П. Яковлева, он был назначен инспектором казахских школ Тургайской области и занимал эту должность до самой своей кончины[234].