Зодчие, конунги, понтифики в средневековой Европе

Очевиден эпический фон и библейский контекст как этого сюжета[154], так и всего космографического введения: оно повествует о расселении 12 племен славян (словен) — потомков библейского Иафета — от Дуная до основанных ими Киева и Новгорода. Киев, где составлялась Начальная летопись, был расположен на лесистых горах, заселенных полянами — они и характеризуются киевским летописцем как «мужи мудры и смыслени», в отличие от прочих языческих племен (особенно соседних древлян), живущих «звериньским образом»[155]. Рассказ о полянах и их предводителях — Кие, Щеке и Хориве — распространен в ПВЛ вставками: о пути из варяг в греки, соединяющем Константинополь/Царьград с Киевом, Новгородом и заморскими варяжскими землями, об «этнографии» — экзотических обычаях далеких народов (включая амазонок — цитата из византийской хроники). За последней вставкой следует рассказ о нашествии хазар на полян. Это заставляет летописца продолжать повествование о полянах вводными словами, не всегда вписывающимися в «нарратив»: «сказание о дани» вводится словами «по сихъ же лѣтехъ», хотя о годах/летах ранее речи не было — погодное изложение в летописи как раз начинается вслед за рассказом о хазарской дани. Рассказ о полянах включает необходимый для летописи сюжет смерти правителей — Кия, Щека и Хорива, но наследники их неизвестны по именам — «держати почаша родъ ихъ княженье в поляхъ»[156]; отсутствие «династов», очевидно, предопределило судьбу полянского Киева как выморочного города (во всяком случае, в летописном изложении «хазарской» истории о полянской дани).

Впрочем, усматривать в «сказании» прямое отражение исторических реалий[157] было бы рискованно. И. Н. Данилевский в своей герменевтической интерпретации летописи, казалось бы, следует очевидному библейскому императиву космографического введения к ПВЛ, но не удерживается от «историцистской» интерпретации: он видит в сказании о хазарской дани «символическое доказательство преимущества христианства перед иудаизмом»[158]. Дело не только в том, что новозаветная литература унаследовала символику обоюдоострого меча (Гедеонов меч, ср.: Суд 7: 18–22) от Ветхого Завета, но и в том, что ни древнерусская, ни византийская книжность ничего не знает об иудаизме хазар. Даже «жидове козарьстии», которые явились к выбиравшему веру князю Владимиру[159], всего лишь иудеи, жившие в Хазарии (очевидно, в полянском Киеве, который некогда платил хазарам дань), никакого намека на иудаизм «хазарских старцев»[160], разгадавших зловещий смысл полянской дани, выплаченной хазарам мечами, в ПВЛ нет; напротив, хитроумные поляне уподоблены здесь Моисею — освободителю от рабства (хотя, согласно летописной части ПВЛ, остаются наряду с другими южными племенами Восточной Европы данниками хазар). Речь в летописи идет о традиционном противостоянии славян и степняков.

Данилевскому следует А. П. Толочко, для которого сказание о хазарской дани — «исторический анекдот, слишком (? — В. П.) насыщенный христианскими аллюзиями», сочиненный летописцем: «летопись демонизировала хазар» и т. д.[161] Среди враждебных Руси степняков летописец «демонизирует» разве что древних аваров, запрягавших в свои телеги дулебских жен, и современных ему половцев — нечистый народ[162]; рассказ же о хазарской дани содержит распространенный «евразийский» эпический мотив, опирающийся на реальную «оружейную» традицию.

Хазарам, действительно, свойственно было рубящее оружие, заточенное с одной стороны, — палаши; погребения всадников, вооруженных палашами, возможно, отмечают границы регионов, на которые распространялась «хазарская дань» (см. ниже). В «сказании» нет речи, собственно, о палашах. Впрочем, еще Ф. И. Буслаев обнаружил эпические параллели противопоставлению меча и сабли в европейском эпосе «Вальтарий»[163]: речь здесь как раз шла не о сабле, а о палаше — аквитанский герой Вальтер, бывший заложником у гуннов, готовился к бегству и, помимо обоюдоострого меча (spata), по «паннонскому обычаю» с правой стороны повесил палаш[164] — он и спас Вальтеру жизнь в поединке, когда обоюдоострый меч поломался[165].

Ритуализованные манипуляции с оружием были свойственны культуре этой «варварской» эпохи: Адам Бременский, ссылаясь на «Историю франков», рассказывает, что короли данов отправили Людовику Благочестивому золотой меч с просьбой о мире, а заключая мир, даны приносили «по обычаю язычников, клятвы на оружии»[166] — так уже в следующем столетии, в 944 г., клялись (на щитах и обнаженных мечах) соблюдать мир послы русского князя Игоря[167]. Та же ПВЛ содержит и фольклорное предание о сабле и мече, относящееся уже к эпохе столкновения руси с печенегами в княжение Святослава Игоревича: печенеги осадили Киев, когда князь был на Балканах, на помощь осажденным прибывает в ладьях с левого берега Днепра воевода Претич; договариваясь о мире с печенежским князем, воевода получает в дар коня, саблю и стрелы, в ответ дарит печенегу броню, щит и меч[168].