Зодчие, конунги, понтифики в средневековой Европе

Воронежские археологи показали, что проникновение носителей салтово-маяцкой культуры в славянские поселения бассейна р. Воронеж относится к первой половине X в. и связано с печенежской угрозой донским регионам Хазарии, в том числе Маяцкому городищу, но традиционные связи славянского и хазарского ареалов, в том числе в распределении восточного серебра, напоминают о хазарской дани из летописного рассказа. Еще А. Л. Монгайт обратил внимание на значение салтовской «могилы всадника» (с палашом) у с. Арцыбашево на Верхнем Дону: она отражала власть степняков в этом районе лесостепи, как и схожие комплексы в Среднем Поднепровье[192]. Две могилы воинов (без конского снаряжения, но со слабоизогнутыми саблями) обнаружены и на Маяцком селище (в некрополе известен и всаднический комплекс[193]); погребение было парным — в той же камере была похоронена женщина с многочисленным инвентарем, включающим шумящую подвеску в виде коня, характерную для финского населения Оки (там сталкивались интересы не только славянских — вятичи — и финских племен, но и варягов и хазар). Типичным для этих воинских погребений оружием был палаш или сабля — рубящее оружие всадников, заточенное с одной стороны. Об этом оружии знали во времена составления ПВЛ — напомню, что, по летописной легенде, хазары добились дани со славян оружием, заточенным с одной стороны, славяне же имели обоюдоострые мечи. В целом археологическая характеристика славянских культур Среднего Поднепровья, а также верховьев Дона и Оки соответствует данным письменных источников — русской летописи и письма Иосифа о даннических отношениях между славянами и Хазарией (см. обзор литературы[194]). Культуры славянских данников Хазарии как в Среднем Поднепровье, так и в бассейнах Верхнего Дона и Оки оказываются связанными едиными этнокультурными импульсами, как внутренними, так и внешними (салтовскими, т. е. хазарскими); на севере развитие культур варяжских данников также было взаимосвязанным: словене (культура сопок) и кривичи (культура длинных курганов) расселялись с ориентацией на разные ландшафтные зоны, связанные с племенными традициями землепользования[195].

В современной историографии повторяются попытки пересмотреть летописную историю, в том числе в отношении хазарской и варяжской дани, собираемой со славян. О. Прицак, опираясь на произвольную интерпретацию письма киевской еврейско-хазарской общины как на свидетельство власти хазар над Киевом до 930-х годов, отрицал достоверность летописного повествования о правлении в Киеве Вещего Олега[196]; К. Цукерман, отметив отсутствие в Киеве варяжских (скандинавских) древностей IX в., перенес эпизод призвания варяжских князей из 860-х годов в начало X в.[197]; В. В. Седов настаивал на том, что Олег в 880-е годы захватил древний центр упоминавшегося «Русского каганата», существовавшего по крайней мере с 830-х годов, ссылаясь на известия Бертинских анналов о кагане, правителе «росов», и т. п.[198] Пока историки создавали свои конструкции и реконструкции русской истории, в Киеве благодаря раскопкам М. Сагайдака на Подоле были открыты древнейшие городские кварталы, ориентированные на речной путь и обслуживание проходивших днепровским путем ладей: планировка этих кварталов повторяла планировку, характерную для балтийских «виков» и поселений на пути из варяг в греки: схожую планировку имели прибрежные кварталы Ладоги и Гнёздовского поселения[199]. На киевской «горе» не было древнего города, там и в X столетии располагались некрополь и княжеский двор (предшествовавший городу Владимира): эту топографическую ситуацию отражает скандинавское наименование Киева — Koenugarđr, «лодочный двор (гард)»[200]. Остается неясным место в предгородской или городской истории остатков укреплений — городища волынцевского времени на Старокиевской горе: дожил ли этот поселок до X в. и представлял ли он собой «киевскую крепость Самватас», упомянутую Константином Багрянородным, — возможное место обитания еврейско-хазарской общины, давшей крепости свое наименование[201].