Звук. Слушать, слышать, наблюдать

Кроме того, часть звуковой вселенной успешно описывается на основе этих понятий, и отказываться от этого результата под предлогом, что его невозможно применить ко всем звукам, хотя до сих пор ничего такого сделано не было, – просто глупость. Мы снова констатируем вред позиции «все или ничего», которая предполагает, что если система не позволяет классифицировать все звуки вообще и решить все проблемы, изучать ее бесполезно. Ведь главное достоинство этого подхода не только в том, что он структурирован, но и в том, что он очерчивает свои собственные границы.

Когда от подхода Шеффера отказались, произошел регресс в одном важном пункте, а именно вопросе темпоральной рамки слушания, который упускали все недавние исследования; что понятно, ведь это довольно тонкий вопрос. В то же время произошел регресс и во всех остальных отношениях, поскольку от него зависит все остальное.

Если современные композиторы самых разных направлений любят работать с относительно продолжительными звуками, это еще не значит, что исследование слушания в целом должно также следовать этой тенденции. Модная музыкальная эстетика не должна диктовать направления исследований, но точно так же и исследования не должны навязывать эстетическую направленность. Даже если мы можем предсказать, что однажды, когда маятник качнется обратно и возникнет необходимость заново обосновать всю эту область деятельности, композиторы снова обратятся к звуковому объекту Шеффера. Возможно, тогда способ композиции снова будет ориентироваться на звуки ограниченной длительности, звуки, которые следуют друг за другом с четкими промежутками, то есть на нечто противоположное современной музыке, в которой чаще всего все намеренно делается непрерывным и неопределенным – и по длительности, и по форме. Но чтобы поставить проблему, мы не обязаны ждать такой перемены направления и моды. Что касается кино, оно охотно использует живые и «сформированные» звуки, например, шумовые эффекты в экшенах.

6.2. Подход, позволяющий уйти от «экстремальности»

До Шеффера звуковое восприятие, если сравнивать его со зрительным, казалось обреченным на крайности. Так, об одной конкретной категории, а именно о «тональных звуках», было известно, что она отличается маниакальной точностью, тогда как звуки, которые не относятся к этому семейству, а именно комплексные до Шеффера, казалось, были окутаны туманом. Каста музыкантов не внесла значительного вклада в устранение этого разрыва между сверхчетким восприятием «нот» и как бы размытым восприятием «шумов».

Ситуация выглядит так, словно бы звуковое восприятие было убеждено в том, что оно воспринимает чрезвычайно четко в определенной зоне внимания – зоне звуков языка или звуков музыки, – но в то же время крайне расплывчато во всех остальных. В проекте Шеффера есть один прекрасный момент: продемонстрировать слуховому восприятию, схватывающему предельно общий мир звуков, его собственную утонченность, которую оно не замечало, хотя и обладало ею. Так, когда Шеффер предлагает для оценки массы «сложных» звуков использовать понятия «места» и «калибра», которые следует оценивать соответственно в «регистрах» и «толщинах», он устраняет этот разрыв и это восприятие в модусе «все или ничего».

Точно так же, если визуальный мир, судя по всему, на уровне восприятия представляется континуумом, в котором все объекты отвечают grosso modo одним и тем же структурным критериям восприятия, то звуковой универсум до Шеффера рассматривался скорее как дисконтинуум, в котором среди более или менее беспорядочного шума выделяются особенно четкие и хорошо выкроенные объекты, а именно те, что являются предметом вербальной и музыкальной коммуникации, к которым следует присовокупить также и некоторые (четко выделенные) звуки машин и животных. Тогда как на самом деле ухо, пробужденное практикой «редуцирующего слушания» способно сгладить эти крайности (о чем здесь стоит напомнить), а потому достичь более дифференцированного и менее затертого восприятия явлений, которые ранее ощущались смешанными, то есть подвести нас к восприятию звукового мира как такого же континуума, в котором звуки, будь они музыкальными, речевыми или же шумами, укладываются в общие формы и профили, которые не ограничиваются их принадлежностью к той или иной категории.

Предложение общего термина «импульс», который позволяет отнести к одному семейству все те звуки – пиццикато на скрипке, односложное слово, удар молотка, – которые представляются точками во времени, само по себе является достижением. И, возможно, дело именно в том, что это слово, а не символ нотной записи.

Действительно, в отличие от символа нотной записи (который замыкается в себе) слово возвращает нас в мир языка, а потому всегда указывает на то, чего ему недостает, и приглашает нас к бесконечному движению вперед.