1962. Хрущев. Кеннеди. Кастро. Как мир чуть не погиб

Советское правительство считает, что нарушение свободы пользования международными водами и международным воздушным пространством – это акт агрессии, толкающий человечество к пучине мировой ракетно-ядерной войны. Поэтому Советское правительство не может дать инструкции капитанам советских судов, следующих на Кубу, соблюдать предписания американских военно-морских сил, блокирующих этот остров. Наши инструкции советским морякам – строго соблюдать общепризнанные нормы плавания в международных водах и ни на шаг не отступать от них. И если американская сторона нарушит эти правила, то она должна отдать себе отчет в том, какая ответственность ляжет на нее в этом случае. Конечно, мы не будем просто наблюдателями пиратских действий американских кораблей в открытом море. Мы будем тогда вынуждены со своей стороны предпринять меры, которые сочтем нужными и достаточными для того, чтобы оградить свои права. Для этого у нас есть все необходимое»[1329].

Сергей Хрущев свидетельствовал, что роковую минуту, когда карантин вступал в силу – шесть вечера в Москве, десять утра в Вашингтоне, – члены Президиума ЦК встретили на городской даче советского лидера на Ленинских (ныне – Воробьевых) горах:

– Журналисты дежурят на Красной площади, считают, сколько окон вечерами светится в Кремле. Давайте не будем доставлять им удовольствие, – невесело пошутил он.

В доме № 40 на Ленинских горах под заседание оккупировали обширную столовую. Обычно настежь распахнутые двери тщательно прикрыли. Разговор едва теплился. Наконец в соседней со столовой гостиной раздался резкий звонок телефона правительственной связи. Отец поспешил поднять трубку.

Все это время я сидел в своей комнате, читал. Вернее, пытался читать, все мои мысли крутились вокруг происходящего в расположенной напротив моей двери столовой. То и дело я ловил себя на том, что вслушиваюсь в невнятно звучащие там голоса. Однако разобрать, о чем говорили, не представлялось возможным.

Зато разговор отца по телефону я слышал отчетливо. Из его слов я понял, что столкновения не произошло.

Вскоре гости стали прощаться. После их отъезда мы с отцом отправились на прогулку. Отец выглядел усталым, шагал по асфальтированной дорожке молча, и я не стал одолевать его расспросами.

Отец нервничал»[1330].

Еще до введения блокады в действие к Кубе приближался танкер «Винница», имевший на борту 9300 т технического масла и керосин. От него была получена телеграмма: «Подверглись наглому облету вертолетом США № 5668, который поднялся с проходящего рядом американского авианосца № 3. В течение 16 минут кружил над судном, зависая на высоте 15‐20 метров, производил киносъемку».

Через некоторое время от капитана пришла новая радиограмма: «Самолет ВМС США в течение получаса летает над судном на бреющем полете и ослепляет прожектором. Пытается вызвать на разговор по радио». Так продолжалось в течение суток. Уже входя в территориальные воды Кубы, на подходе к Гаване, капитан дал радиограмму: «Более трех с половиной часов американский самолет № 145920 продолжает облет судна на бреющем полете»[1331].

Противолодочное соединение, которое называлось ПУГ «Браво», состояло из базировавшихся в Ньюпорте эсминцев 24-й эскадры («Блэнди», «Кепплер», «Чарльз C. Сперри») и авианосца «Эссекс». ПУГ вела патрулирование по дуге с внешней стороны рубежа под названием «Линия „Грецкий орех“». Это название было присвоено дуге, проходившей северо-восточнее Кубы и определявшей внешние границы карантина, который дугами с радиусом пятьсот миль опоясывал Кубу. Это была линия, на которой подходящие к Кубе советские суда должны были в первый раз столкнуться с американскими силами, осуществляющими блокаду.

Хухтхаузен, находившийся на «Блэнди», писал: «Обстановка была напряженной, моральное состояние хорошим, будущее неизвестно…

Так как задачей противолодочного соединения является установление и поддержание контакта с подводной лодкой, причем для этого используется любой способ обнаружения – гидролокационный, радиолокационный, визуальный, при помощи гидролокационных буев или же детектора магнитной аномалии, – то и докладов о контактах с подводной лодкой представлялось гораздо больше, чем было реальных лодок. Непреодолимое стремление засечь перископ или услышать четкий ответный сигнал гидролокатора зачастую управляло органами чувств, и матросы видели или слышали именно то, что они хотели увидеть или услышать».

Наверное, каждый корабль на флоте хоть раз доложил о подозрительном объекте, гидролокационном контакте или засветке РЛС как о предполагаемой советской подводной лодке.

Гидролокационные и радиолокационные контакты, о которых докладывалось, учитывали как «предположительно подводная лодка» и получили номера от «С 1» и далее[1332]. В кутерьме октябрьских недель 1962 года номеров с буквой «С» было назначено гораздо больше, чем имелось советских подлодок.

А что же наши подводники? Знали ли они что-либо о карантине и развернувшейся охоте за ними?