А. Фет и эстетика "чистого искусства"

Смысл стихотворения, обращенного к Богу, не был уловлен даже искушенными читателями. При подготовке издания Фета 1894 года К. Р. писал Страхову 27 октября 1893 года: "…на скалы мечет океан твою серебряную ризу". Вряд ли представлялся поэту в этой ризе "Дух всюду сущий и единый", поставленный в эпиграфе. Полагал бы, что вместо твою следует поставить свою, что относило бы ризу к океану" [53]. В ответе Страхова от 10 декабря 1893 года находим важное свидетельство творческой воли Фета: "Поправку Свою вместо Твою <…> я сам предлагал Афанасию Афанасьевичу, но он возразил, что именно хотел сказать о Боге. Тогда я заметил, что необходимо впереди какое-нибудь обращение: О, Ты, или К Тебе и т. п. Аф<анасий> Аф<анасьевич>, чтобы чем-нибудь заменить это обращение, придумал поставить эпиграф: Дух всюду сущий и пр." [54].

Еще раньше, за шесть лет до этого стихотворения и тоже обращаясь к Творцу, Фет выразил ощущение божественности происхождения поэтического дара:

Не тем, Господь, могуч, непостижим

Ты пред моим мятущимся сознаньем,

Что в звездный день Твой светлый серафим

Громадный шар зажег над мирозданьем.

…………………………………………………………………

Нет, Ты могуч и мне непостижим

Тем, что я сам, бессильный и мгновенный,

Ношу в груди, как оный серафим,

Огонь сильней и ярче всей вселенной.

Меж тем как я — добыча суеты,

Игралище ее непостоянства, -

Во мне он вечен, вездесущ, как Ты,

Ни времени не знает, ни пространства.

(1879)

Именно исчезновение огня, дарованного человеку Создателем, осознается как самая большая трагедия при мысли о предстоящей смерти.

Не жизни жаль с томительным дыханьем, -

Чту жизнь и смерть? А жаль того огня,

Что просиял над целым мирозданьем,

И в ночь идет, и плачет, уходя.

("А. Л. Б<ржеск>ой", 1879.)

Заметим еще раз: не следует, видимо, стремиться к какому-то четкому, окончательному определению религиозного мировоззрения Фета, опровергая безосновательную характеристику его как атеиста. В действительности все было значительно сложнее. Однажды Достоевский написал о себе: "… я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных". Это сказано в том же письме Н. Д. Фонвизиной от февраля 1854 года, где Достоевский признается, что в счастливые минуты Бог посылает ему душевное спокойствие и веру, что нет ничего прекраснее и совершеннее Христа. Разумеется, мучительные идейные искания Достоевского несопоставимы с фетовскими, но и Фет был человеком своего века со своим "мятущимся сознаньем", в счастливые творческие минуты ощущавший силу "небесного притяжения" ("И верю сердцем…").

"СВОБОДНОЕ ИСКУССТВО… ТРЕБУЕТ"

Завершая творческую жизнь, Фет, прежде многократно формулировавший в статьях и письмах свои эстетические убеждения, еще раз, быть может, с мыслью о том, что это будут итоговые обобщения, высказал их в переписке с поэтом К. Р. - своим горячим поклонником. Не то чтобы это было задумано как некий целостный и стройный трактат, но в итоге эпистолярного диалога, содержащего эстетические размышления и советы Фета, сложилось рассуждение "о поэтическом искусстве", своего рода фетовское "De arte poetica" (именно так назывался трактат Горация, переведенный Фетом).

Речь идет не о литературе в целом, но только о поэзии, и притом — поэзии лирической. Лирическая же поэзия, по убеждению Фета, не терпит пространных, подробных описаний, — в ней все должно быть сконцентрировано вокруг лирического события, а изображение неопределенных чувств, в чем обычно упрекали "чистых поэтов", годится, по мысли Фета, только для прозы (неожиданное и очень интересное замечание). "Страдание, счастие, гнев, ужас и т. д., словом сказать, все мотивы дороги поэту как мотивы к произведению стройных и одноцентренных выпуклостей, а о том, что кто-то страдал неведомо чем, а другой при лунном свете его любил, может быть гораздо толковее разъяснено прозой, и рождается вопрос, зачем же тут стихи и рифмы? Зато пусть кто-нибудь попробует рассказать прозой любое стихотворение Гете, Пушкина, Тютчева или Гафиза" (27 декабря 1886 года) [55]. Заметим, что не только страдание, но гнев и ужас Фет считал законными темами лирики, за исключением тех произведений, в которых они имели социальное или политическое содержание.

Другой важный тезис Фета — требование сжатости и емкости лирического произведения, его индивидуальной музыкальной интонации. "Лирическое стихотворение подобно розовому шипку: чем туже свернуто, тем больше носит в себе красоты и аромата <…> Дело поэта найти тот звук, которым он хочет затронуть известную струну нашей души. Если он его сыскал, наша душа запоет ему в ответ; если же он не попал в тон, то новые поиски в том же стихотворении только повредят делу" [56].

Звук, мелодия, изначальная интонация несут предощущение главного смысла лирического произведения, непосредственно затрагивая душу.

Приближается звук. И покорна щемящему звуку

Молодеет душа, -