А. Фет и эстетика "чистого искусства"

Самым значительным во всей любовной лирике Фета был цикл стихотворений, посвященный его роману с Марией Лазич, ее трагической судьбе и вечно живому чувству поэта к ней. "Манилов первый изобрел "именины сердца", Лорис-Меликов изобрел "диктатуру сердца"; я же при баснословной своей беспамятности обладаю памятью сердца", — писал Фет Полонскому 12 августа 1888 года. Это свойство Фета представляет некоторые затруднения при истолковании поздних, так называемых "старческих", стихов поэта: написаны ли они по живой памяти прошлого (как, несомненно, стихотворение "На качелях") или же выражают чувство, недавно пережитое. Но к циклу о любви к М. Лазич признание Фета относится более всего. Имени ее поэт нигде не упоминает, в воспоминаниях она названа Еленой Лариной, в знак несомненной близости ее характера к пушкинской героине.

В литературе о Фете принято считать, что в отличие от "денисьевского" цикла Тютчева и "панаевского" — Некрасова Фет не изображает характера героини. Согласиться с этим трудно. Действительно, Фет не описывает героиню, не рассказывает о ней ('эпической струи", как он сам признавал, в его таланте не было). Но он изображает историю любви и характер героини отдельными деталями, по-фетовски многозначительными. Так, в стихотворении "Долго снились мне вопли рыданий твоих…" (1886) предстает весь роман: взаимная любовь, мучительное сближение, которого инстинктивно боится героиня, предчувствуя, видимо, неравенство отношений, короткое счастье и горькое расставание. Во всем стихотворении героиня произносит только одно слово:

Подала ты мне руку, спросила "Идешь?"

Чуть в глазах я заметил две капельки слез;

Эти искры в глазах и холодную дрожь

Я в бессонные ночи навек перенес.

Мы видим женщину, самоотверженно любящую и исполненную высокого достоинства. То же и в стихотворении "Солнца луч промеж лип был и жгуч и высок…" (<1885>), где на все уверения возлюбленного героиня отвечала только молчанием:

Я давно угадал, что мы сердцем родня,

Что ты счастье свое отдала за меня,

Я рвался, я твердил о не нашей вине, -

Ничего ты на всё не ответила мне.

Вариацией этой последней строки оканчивается каждое четверостишие:

Я молил, повторял, что нельзя нам любить,

Что минувшие дни мы должны позабыть,

Что в грядущем цветут все права красоты, -

Мне и тут ничего не ответила ты.

Отказ от красоты в настоящем во имя воображаемой красоты в грядущем (о нем же — и в стихотворении "Старые письма") — мучительный грех лирического героя Фета. Молчание героини в последней строфе стихотворения переходит в гробовое молчание:

С опочившей я глаз был не в силах отвесть, -

Всю погасшую тайну хотел я прочесть.

И лица твоего мне простили ль черты? -

Ничего, ничего не ответила ты!

Но любовь такой силы не может исчезнуть, она продолжает покорять поэта:

Нет, я не изменил. До старости глубокой

Я тот же преданный, я раб твоей любви…

(1887)

Может быть, самым значительным стихотворением "ларинского цикла" было "Alter ego" (1878), восхищавшее современников. Во всей русской лирике XIX века нет стихотворения, которое бы воспевало любимую женщину не только как вдохновительницу поэта, но как участницу его творчества, как его поэтическое "alter ego".

Как лилея глядится в нагорный ручей,

Ты стояла над первою песней моей,

И была ли при этом победа, и чья, -

У ручья ль от цветка, у цветка ль от ручья?

Именно в этой бесконечной духовной близости — высшая форма любви, залог ее бессмертия:

У любви есть слова, те слова не умрут.

Нас с тобой ожидает особенный суд;

Он сумеет нас сразу в толпе различить,

И мы вместе придем, нас нельзя разлучить!

Тут можно еще раз вспомнить слова из письма Полонского Фету о бессмертии души: "Да кто в него не верит, пусть и не читает стихов твоих!"

Особенно это относится к стихам Фета, где речь идет о вдохновении, о самом процессе творчества.

"ОГОНЬ, СИЛЬНЕЙ И ЯРЧЕ ВСЕЙ ВСЕЛЕННОЙ…"

В стихотворении с эпиграфом из оды Державина "Бог" — "Дух всюду сущий и единый" — поэт, мысленно обращаясь к Создателю, сравнивает потрясение от бури на океане с еще более сильным потрясением, которое он испытывает в момент творчества:

Я потрясен, когда кругом

Гудят леса, грохочет гром

И в блеск огней гляжу я снизу,

Когда испугом обуян,

На скалы мечет океан

Твою серебряную ризу.

Но, просветленный и немой,

Овеян властью неземной,

Стою не в этот миг тяжелый,

А в час, когда, как бы во сне,

Твой светлый ангел шепчет мне

Неизреченные глаголы.

Я загораюсь и горю,

Я порываюсь и парю

В томленьях крайнего усилья

И верю сердцем, что растут

И тотчас в небо унесут

Меня раскинутые крылья.

(1885)