А. Фет и эстетика "чистого искусства"

Конечно, Фет смеялся доброжелательно над простодушной верой своего друга, но все же — смеялся. Как поэт и мыслитель он всегда шел своим путем духовных исканий. Еще в молодости Фет писал Полонскому: "… неверие и вера, живущие во мне, не плоды, выросшие на университетской скамье, а на браздах жизни" (31 мая 1846 года).

В этом отношении, несмотря на все последующие разногласия, Фет всегда чувствовал особенную близость с Л. Толстым. 4 октября 1886 года он писал С. А. Толстой, что Лев Николаевич "лучше всего знает, как высоко он стоит в моих глазах, невзирая на разногласия наши на окраинах дорогой нам правды". Толстой же дорожил Фетом как "родственной натурой" (см. письмо его Фету от 30 августа 1869 года). 7 ноября 1866 года он писал Фету: "Вы человек, к<отор>ого, не говоря о другом, по уму я ценю выше всех моих знакомых, и к<отор>ый в личном общении дает один мне тот хлеб, к<отор>ым, кроме единого, будет сыт человек".

В обширной переписке Толстого и Фета есть письмо Толстого от 29 апреля 1876 года, прямо относящееся к своеобразию религиозного мироощущения Фета: "Я благодарен Вам за мысль позвать меня посмотреть, как Вы будете уходить, когда Вы думали, что близко, — пишет Толстой Фету. — Я то же сделаю, когда соберусь туда, если буду в силах думать. Мне никого в эту минуту так не нужно было бы, как Вас и моего брата. Перед смертью дорого и радостно общение с людьми, которые в этой жизни смотрят за пределы ее; а вы и те редкие настоящие люди, с которыми я сходился в жизни, несмотря на здравое отношение к жизни, всегда стоят на самом краюшке и ясно видят жизнь только оттого, что глядят то в нирвану, в беспредельность, неизвестность, то в сансару, и этот взгляд в нирвану укрепляет зрение. А люди житейские, сколько они ни говори о Боге, неприятны нашему брату и должны быть мучительны во время смерти, потому что они не видят того, что мы видим, именно того Бога, более неопределенного, более далекого, но более высокого и несомненного…" (разрядка моя. — Л. Р.). Поместив это письмо в свои "Воспоминания" с некоторыми сокращениями, но без всяких комментариев, Фет, надо полагать, к мнению Толстого в основном присоединился [52].

К проблеме религиозного мировоззрения Фета мы еще вернемся, поскольку она тесно связана с другими его главными темами — любви и творчества.

"ПАМЯТЬ СЕРДЦА"

Когда в Предисловии к третьему выпуску "Вечерних огней" Фет отметил, что его раннее сочинение "Соловей и роза", при всем несовершенстве, отражает то направление, "по которому всегда порывалась" его муза, это было важное признание. Любовь — великая сила, способная творить красоту. До поры невидимая, эта красота при божественном участии открывается миру. И "безгласная серая птичка" превращается в соловья, а на ветке колючего кустарника расцветает роза:

И нежному ангелу стало

Их видеть так грустно и больно,

Что с неба слезу огневую

На них уронил он невольно.

И к утру свершилося чудо…

Любовь соловья и розы навсегда осталась в лирике Фета символом любовной темы, где неразделимы красота, счастье и страдание.

Истерзался песней

Соловей без розы;

Плачет старый камень,

В пруд роняя слезы.

Уронила косы

Голова невольно.

И тебе не томно?

И тебе не больно? -

писал Фет в 1873 году в стихотворении "В дымке-невидимке…".

"Это новое, никогда не уловленное прежде, чувство боли от красоты выражено прелестно", — писал Толстой Фету об этом стихотворении (11 мая 1873 года).

Впервые было уловлено Фетом с такой остротой сочетание страдания и радости:

И, без тебя томясь предсмертной мукой,

Своей тоской, как счастьем, дорожу.

("Anruf an die Geliebte Бетховена", <1857>.)

И мукой блаженства исполнены звуки,

В которых сказаться так хочется счастью.

("В страданье блаженства стою пред тобою…", 1882.)

Когда бы ты знала, каким сиротливым,

Томительно-сладким, безумно счастливым

Я горем в душе опьянен…

("Не нужно, не нужно мне проблесков счастья…", 1887.)

О, я блажен среди страданий!

Как рад, себя и мир забыв,

Я подступающих рыданий

Горячий сдерживать прилив!

("Упреком, жалостью внушенным…", 1888.)

Блоковский образ: "Радость — Страданье одно" ("Роза и Крест") восходит, очевидно, и к традиции Фета.