А. Фет и эстетика "чистого искусства"

В известной статье Н. Недоброво "Времеборец (Фет)" (1910) замечательно показано, как Фет "боролся" со временем, поэтически закрепляя мгновения жизни: "Торжество искусства над временем звучит во всяком Фетовом гимне искусству" [45]. Но здесь есть одно противоречие: преодолевать время — еще не значит спасаться от него в пространстве. А именно так неожиданно интерпретировано стихотворение "Никогда": "Фет обмолвился намеком: "Куда идти, где некого обнять, там, где в пространстве затерялось время". Это странное выражение глубоко символично для Фетова мира. Там можно найти еще два образа, выражающих спасение от времени в пространстве" [46]. Но ведь именно такой судьбы герой Фета не только не ищет — он ее страшится. Трудно разделить и претензию критика к картине вымершей земли, изображенной Фетом в этом стихотворении: "Неужели за всю историю земли, от наших дней до конца мира, облик земли переменится только в том направлении, что русский помещичий дом придет в разрушение, а русские селения и церковь с ветхой колокольней останутся на своем месте? Предположение, что вещественные памятники русского деревенского быта сохранятся до кончины мира, не является ли беспредельной невосприимчивостью сознания к категории времени? Конечно, Фет написал свою картину наивно, внимание его было сосредоточено на других сторонах стихотворения; но бросалась в глаза разительная странность, только что отмеченная" [47]. Однако Фет не нуждался в таком снисхождении: он намеренно (а не наивно) создал не научно-фантастическую, а лирическую картину.

В связи с темой вечности естественно встает вопрос о религиозном мировоззрении Фета. 1 февраля 1879 года Л. Толстой писал автору стихотворения "Никогда": "…положение невозможно, не человеческое. Но вопрос духовный поставлен прекрасно. И я отвечаю на него иначе, чем вы. — Я бы не захотел опять в могилу. Для меня и с уничтожением всякой жизни, кроме меня, все еще не кончено. Для меня остаются еще мои отношения к Богу, т. е. отношения к той силе, которая меня произвела, меня тянула к себе и меня уничтожит или видоизменит". Но это суждение Толстого отнюдь не свидетельствует о так называемом "атеизме" Фета, констатация которого долгие годы была чуть ли не общим местом в трудах авторитетных исследователей поэта. Для формирования такой концепции значительную роль сыграла работа Г. Блока "Рождение поэта. Повесть о молодости Фета" (Л., 1924), где речь шла о своеобразном "пари", заключенном Фетом под фамилией Рейхенбаха, что и через двадцать лет он будет "отрицать существование Бога и бессмертие человеческой души". Серьезность ссылок на такой аргумент убедительному сомнению подверг А. Тархов в комментарии ко второму тому "Сочинений" Фета (М., 1982), и эта статья положила начало обсуждению проблемы, до того времени казавшейся решенной. Здесь же автор отметил, что свидетельством о подлинной вере Фета может служить его поэзия [48].

В 1983–1985 годах в нескольких номерах "Вестника русского христианского движения" развернулась широкая дискуссия. "О мировоззрении Фета. Был ли Фет атеистом?" — под этим названием была напечатана статья Н. Струве [49]. Затем появились выступления: Е. Эткинда — "О мировоззрении А. А. Фета", Н. Струве "Был ли Фет атеистом? — ответ на письмо проф. Эткинду" [50] и др. Продолжение этой полемики находим в исследованиях В. Шеншиной, в частности в ее обстоятельной статье "А. А. Фет как метафизический поэт". "Многогранная индивидуальность такого художника, как Фет, представляется нам как сложное единство. И онтологическая поэзия Фета явно свидетельствует о том, что он не был атеистом", — справедливо пишет автор [51].

Но это единство не только сложно, — оно противоречиво и предостерегает от односторонних выводов. Переписка, публикуемая в новом томе "Литературного наследства", дает для изучения этой проблемы значительный материал. Например, когда 5/17 февраля 1880 года Фет пишет Страхову: "Ни я, ни Шопенгауэр не безбожники, не атеисты. Не заблуждайтесь, будто я это говорю, чтобы к Вам подольститься. Я настолько уважаю себя, что не побоялся бы крикнуть Вам: "Таков, Фелица, я развратен", — то за этим глубоко выстраданным признанием верующего человека слышится отзвук философских бесед со Страховым, который, видимо, тогда воспринимал взгляды Фета как атеистические.

Подобные впечатления возникали и у Полонского. 25 октября 1890 года, восторженно отзываясь о стихотворении Фета "Упреком, жалостью внушенным…", Полонский писал ему: "Господи, Боже мой! — уж не оттого ли я так и люблю тебя — что в тебе сидит — в виде человечка, бессмертная чистота души твоей?! — И ты еще смеялся надо мной за мою веру в бессмертие!.. Да кто ему не верит, тот пусть и не читает стихов твоих, — не поймет — ни за какие пряники!"