А. Фет и эстетика "чистого искусства"

И к человеческому счастью.

Когда бесчинствами обиженный опять,

В груди заслышишь зов к рыданью, -

Я ради мук твоих не стану изменять

Свободы вечному призванью.

(1887)

Быть может, самый сильный упрек, который адресует Фет "псевдопоэту":

Влача по прихоти народа

В грязи низкопоклонный стих,

Ты слова гордого: свобода

Ни разу сердцем не постиг.

И наконец, в одном из последних стихотворений Фета (2 марта 1891 года) — все о том же:

Кляните нас: нам дорога свобода,

И буйствует не разум в нас, а кровь,

В нас вопиет всесильная природа,

И прославлять мы будем век любовь.

Как мы уже видели, эти художественные принципы в высокой степени соответствовали натуре Фета. Стихотворение "Муза" (1887) оканчивалось словами Музы, обращенными к поэту:

К чему противиться природе и судьбе? -

На землю сносят эти звуки

Не бурю страстную, не вызовы к борьбе,

А исцеление от муки.

Фет не противился "природе и судьбе", будучи убежден в своем призвании чистого лирика, "чистокровного поэта", как называл его Полонский: "Моя поэзия — не без примеси рефлекций, — писал он Фету 29 марта 1888 года. — Поэзия Майкова — не без примеси чего-то поучающего — дидактического и патриотического <…> ты один pur sang — чистокровный поэт — и по преимуществу лирик. Выходя за пределы лиризма, в драму или в эпос, — ты уже вне дома. Стих твой тяжелеет — не поет — и в особенности не умеет разговаривать. — Тут уж извини, брат, — мы оба тебе не уступим". В письме от 25 октября 1890 года Полонский опять с восхищением пишет Фету о его лирическом даре: "Внутри Вергилия, Горация, Овидия, Теренция, Марциала — и других — сидит гениальный римлянин — отчего же он не перешел в тебя, несмотря на то, <что> ты с ними беспрестанно беседуешь? — Не потому ли, что тот идеально-восторженный лирик, который сидит в тебе, никого — чужого — к себе не подпускает. Ну, сам посуди — есть ли хоть что-нибудь античное в твоем стихотворении "Упреком, жалостью внушенным"?!!!!!! Я по своей натуре более идеалист и даже фантазер, чем ты, — но разве я — или мое нутро, может создать такой гимн неземной красоте — да еще в старости!"

Тот "идеально-восторженный лирик", о котором говорит Полонский, "не подпускал к себе" как "чужого" и самого Фета во многих сторонах его жизни, личности и общественных убеждений. Здесь торжествовал единственный эстетический принцип — служение Красоте.

Полонского, знавшего Фета смолоду, поражала одновременно и цельность и противоречивость его натуры. Он горячо выразил это в том же письме Фету: «Что ты за существо — не постигаю. Ну скажи, ради Бога и всех ангелов его — и всех чертей его, откуда у тебя берутся такие елейно-чистые, — такие возвышенно-идеальные, — такие юношественно-благоговейные стихотворения, — как "Упреком, жалостью внушенным". Стихи эти так хороши, что я от восторга готов ругаться. Гора может родить мышь, — но чтобы мышь родила гору, — этого я не постигаю. — Это паче всех чудес, тобою отвергаемых. Тут не ты мышь, — а мышь — твоя вера, ради которой Муза твоя готова

…себя и мир забыть

И подступающих рыданий

Горячий сдерживать порыв.

Какой Шопенгауэр, — да и вообще, какая философия объяснит тебе происхождение или тот психический процесс такого лирического настроения! — Если ты мне этого не объяснишь, — я заподозрю, что внутри тебя сидит другой — никому не ведомый — и нам, грешным, невидимый человечек, окруженный сиянием, с глазами из лазури и звезд, и — окрыленный. — Ты состарился, а он молод! — Ты все отрицаешь, а он верит! — Ты видишь в женщине — как бы ни была она прекрасна, — нужник — а он видит в ней красоту души и упивается ее чистотою! — Ты презираешь жизнь, а он, коленопреклоненный, зарыдать готов — перед одним из ее воплощений — перед таким существом, от света которого Божий мир теперь в голубоватой мгле".

Во всей переписке Фета (а его многолетними корреспондентами были и Л. Толстой, и Тургенев, и Боткин, и Страхов) нет такой проницательной обобщающей характеристики его противоречивой личности. Важно, что характеристика эта дана не только поэтом, но и близким другом Фета на протяжении долгих лет жизни, и, по-видимому, была принята Фетом безоговорочно. Он откликнулся на письмо Полонского сразу и очень сердечно (в письме от 28 октября 1890 года).