А. Фет и эстетика "чистого искусства"

Горячий этот спор шел, однако, несколько по касательной к существу вопроса. Фет никогда не хвалил Шекспира подобным образом. Шекспир и Гете были его кумирами. Но как мы уже видели, он был убежден, что в искусстве должны существовать не рационалистические, а поэтические идеи. И все же в некоторых редких случаях Фет считал оправданным прямое выражение идеи в поэзии, особенно когда это касалось сущности самой поэзии. Прочитав в "Русском вестнике" "Разговор" Полонского, Фет написал ему 16 ноября 1889 года: "Разговор" твой дидактическое, но вместе с тем вполне законное произведение, какие писали самые вдохновенные лирики, как Пушкин — "Книгопродавец и поэт" — и Мюссе — "Дюран и Дюпон" (диалог "Дюран и Дюпон" Фет перевел).

Несмотря на остроту полемики, Тургенева и Фета продолжали связывать не только многолетние дружеские отношения, не только понимание значительности сделанного каждым в литературе, но и близость эстетических оценок. "Я с вами спорю на каждом шагу, — писал Тургенев Фету 19/31 марта 1862 года, — но в ваш эстетический смысл, в ваш вкус верю твердо". Однако постепенно эта близость оттесняется непримиримыми разногласиями общественно-политического характера и наступает разрыв отношений на целых четыре года, после которого они возобновляются в большой степени формально. Историю конфликта с Тургеневым Фет правдиво и сдержанно отразил в "Моих воспоминаниях", опубликовав письмо Тургенева от 30 октября (11 ноября) 1874 года: "Не могу, однако, не выразить своего удивления вашему упреку г-ну Каткову в либерализме! После этого вам остается упрекнуть Шешковского в республиканизме и Салтычиху в мягкосердечии. Вас на это станет, чего доброго! Вы чрезвычайно довольны всем окружающим вас бытом: ну и прекрасно! Помните, как двадцать лет тому назад вы в Спасском, в самый разгар Николаевских мероприятий, огорошили меня изъявлением вашего мнения, что выше положения тогдашнего российского дворянина, — и не только выше, но и благороднее и прекраснее, — ум человеческий придумать ничего не может <…> А такие антецеденты делают все возможным, — все, кроме хотя бы мгновенного соглашения между нами двумя по какому бы то ни было вопросу" [40].

Приводя это письмо, Фет обнаружил постоянную готовность открыто представлять читателю свои взгляды, несмотря на то, что иные из них могли восприниматься как ретроградные и компрометировать автора. В одном из писем Страхову (27 мая/8 июня 1879 года) он признавался: "Хотите верить или не верить. Я никогда не лгу и ненавижу ложь".

Гораздо более глубокими и духовно близкими были отношения Фета с Л. Толстым. Еще в самом конце 50-х годов, в период раскола в редакции "Современника", они обдумывали (имея в виду и участие Боткина как теоретика искусства) возможность издания своего журнала, свободного от революционно-демократической идеологии. Журнал не состоялся, но жизнь не развела Толстого и Фета: долгие годы они оставались друзьями и единомышленниками. 27 июня 1867 года Толстой писал Фету: "От этого-то мы и любим друг друга, что одинаково думаем умом сердца, как вы называете. (Еще за это письмо вам спасибо большое. Ум ума и ум сердца — это мне многое объяснило.)".

Известно преклонение Фета перед Толстым-художником, но после перелома, произошедшего в мировоззрении и творчестве Толстого, Фет не скрывал своего разочарования, — этот путь противоречил его главным убеждениям. "Я никому не уступлю в безграничном изумлении перед талантом Льва Толстого, — писал он Полонскому 23 января 1888 года, — но это нисколько не мешает мне с величайшим сожалением видеть, что он зашел в терния каких-то полезных нравоучений, спасительных для человечества <…> Философия целый век бьется, напрасно отыскивая смысл в жизни, но его — тю-тю, а поэзия есть воспроизведение жизни, и потому художественное произведение, в котором есть смысл, для меня не существует". (Под "смыслом", так решительно отвергаемым и непригодным для искусства, Фет имеет в виду идею, выраженную прямо и назидательно.)

Позднее Фет продолжал этот спор в связи с появлением "Крейцеровой сонаты": "Прекрасно в одном из писем ко мне говорит Толстой: "Нельзя уговорить камень, чтобы он падал кверху, а не книзу, куда его тянет". Между тем, плохо понявший Шопенгауэра Лев Никол<аевич> в последнее время и преимущественно в "Крейцеровой сонате" старается уговорить камень лететь вопреки закона тяготения <…> Но в глубине души я до последнего издыхания, зная, по опыту и Шопенгауэру, что жизнь есть мерзость, все-таки буду жить надеждой, что вот-вот счастье и наслаждение помажут меня по губам <…> Хотя я никогда ни на какие темы не пишу, но мне кажется, что следующие, мною написанные вчера, стихи могли бы быть фактическим с моей стороны возражением на протест и вражду, объявленную Толстым взаимному влечению полов в его "Крейцеровой сонате" (31 января 1890 года). Далее следует стихотворение "Сердцем предвидя невольный ответ, / Тихий в глазах прочитал я запрет…".